Дин Кунц
Фантомы

OCR Денис http://mysuli.aldebaran.ru
«Дин Кунц. Фантомы»: Новости; Москва; 1994
ISBN 5‑7020‑0835‑9
Оригинал: Dean Koontz, “Phantoms”
Перевод: Н. Косолапов

Аннотация 

Молодая женщина и девочка‑подросток, пугливо озираясь, идут по странно тихим улицам маленького городка. Городок мертв. Часть его жителей жестоко убита, часть исчезла без следа. Кто же уничтожил Сноуфилд? Неизвестная болезнь? Отравляющий газ? Банда садистов‑маньяков? Или тут действовала некая таинственная и страшная сила, непонятная и глубоко враждебная человеку?
О борьбе честных и чистых людей с воплощением Мирового Зла, о конечной победе человеческого разума над силами тьмы и хаоса рассказывает этот фантастический триллер.

Дин Кунц
Фантомы

Эта книга посвящается
той, которая всегда рядом,
той, которая все принимает близко к сердцу,
той, которая все понимает,
той, подобной которой не существует:
Герде, моей жене и моему лучшему другу.

Часть первая
Жертвы

Объял меня ужас и трепет и потряс все кости мои.
Книга Иова, 4:14

Цивилизованный человеческий дух... не в состоянии избавиться от ощущения что в мире существует нечто сверхъестественное.
Томас Maнн. «Доктор Фаустус»

1
В полицейском участке

Где‑то в отдалении раздался и мгновенно стих пронзительный вопль. Кричала женщина.
Пол Хендерсон, помощник шерифа, оторвался от журнала «Тайм» и насторожился, прислушиваясь.
В лучах солнца, настолько ярких, что казалось, они пронзают саму раму окна, медленно кружились пылинки. Тонкая красная секундная стрелка настенных часов беззвучно скользила по циферблату.
Единственным звуком в комнате был скрип кресла под Хендерсоном, когда он слегка изменил позу.
Сквозь большие окна фасадной стены участка Хендерсону была видна часть Скайлайн‑роуд, главной улицы Сноуфилда. В этот послеполуденный час, под золотыми лучами солнца, улица была совершенно пустынной и спокойной. Лишь трепетали листья и слегка раскачивались ветви деревьев под легкими дуновениями ветра.
Какое‑то время Хендерсон старательно прислушивался, пока наконец сам не засомневался, не померещился ли ему этот крик.
«Воображение разыгралось, — решил он. — Мне просто хочется, чтобы хоть что‑нибудь произошло».
Ему действительно почти хотелось, чтобы это и в самом деле оказался чей‑то крик. Его неугомонная, деятельная натура испытывала сейчас какое‑то тревожное беспокойство.
В межсезонье, с апреля и до конца сентября, он был единственным полицейским, постоянно приписанным к участку в Сноуфилде, и это была не служба, а тоска. Зимой, когда в городок съезжались несколько тысяч лыжников, приходилось возиться с пьяными, разнимать драки, расследовать кражи из номеров в гостиницах, пансионатах и мотелях, где останавливались отдыхающие. Но сейчас, в начале сентября, работали только два небольших мотеля, охотничий домик и гостиница «При свечах». Местные жители были людьми спокойными, и Хендерсон — которому было всего двадцать четыре и который дослуживал лишь самый первый год в должности помощника шерифа — помирал от скуки.
Он вздохнул, взглянул на лежавший перед ним на столе журнал — и снова услышал вопль. Как и в первый раз, кричали где‑то далеко и звук мгновенно оборвался; но на этот раз вроде бы кричал мужчина. Это был не возглас восторга и даже не крик о помощи; это был вопль ужаса.
Нахмурившись, Хендерсон встал и направился к двери, поправляя на ходу кобуру с револьвером, висевшую на правом бедре. Он миновал открывающуюся в обе стороны дверцу в ограждении, отделяющем «стойло» — внутреннюю часть участка — от предбанника для посторонних, и уже почти дошел до выхода, как вдруг услышал позади себя какое‑то движение.
Этого просто не могло быть. Весь день он просидел в участке в полном одиночестве. В трех камерах, расположенных в тыльной части здания, арестованных не было уже больше недели. Задняя дверь была заперта, других входов в участок не было.
Однако, обернувшись, Хендерсон обнаружил, что он здесь уже действительно не один. И вся обуревавшая его скука исчезла в мгновение ока.

2
Возвращение домой

В предзакатный час того воскресного дня, в самом начале сентября, горы были окрашены лишь в два цвета: зеленый и синий. Сосны и ели выглядели так, словно были сделаны из сукна, каким покрывают биллиардные столы. И повсюду лежали холодные голубые и синие тени, с каждой минутой становившиеся все длиннее, все темнее, приобретавшие все более глубокий оттенок.
Сидя за рулем своего «понтиака», Дженифер Пэйдж радостно и беззаботно улыбалась при виде красоты этих гор и в предвкушении возвращения домой. Она искренне любила эти края и душой всегда была здесь.
Она свернула с трехполосной магистрали, дороги штата, на местное, покрытое черным асфальтом, узкое шоссе. Еще четыре мили непрерывных поворотов, подъем к перевалу — и они будут в Сноуфилде.
— Мне здесь так нравится! — проговорила сидевшая рядом ее сестра, четырнадцатилетняя Лиза.
— Мне тоже.
— А снег когда будет?
— Через месяц. Может быть, раньше.
Деревья подступили почти вплотную к дороге. «Понтиак» въехал в тоннель, который образовывали смыкавшиеся над асфальтом кроны деревьев, и Дженни включила фары.
— Я никогда не видела снег. Только на картинках, — сказала Лиза.
— К следующей весне он успеет тебе надоесть.
— Только не мне. Никогда. Я всегда мечтала жить в таких краях, где бывает снег. Как ты.
Дженни искоса посмотрела на девочку. Даже для сестер они были поразительно похожи друг на друга: одинаковые зеленые глаза, одинаковые рыжеватые волосы, одинаково высокие скулы.
— Научишь меня кататься на лыжах? — спросила Лиза.
— Ну, голубушка, когда сюда съезжаются лыжники, бывает обычно масса сломанных ног, растянутых мышц, поврежденных спин, порванных связок... Я тогда бываю занята по горло.
— Да‑а‑а... — протянула Лиза, не в силах скрыть свое разочарование.
— А потом, зачем учиться у меня, если ты можешь брать уроки у настоящего профессионала?
— У профессионала? — Лицо Лизы немного просветлело.
— Конечно. Если я его попрошу, Хэнк Андерсон тебя научит.
— А кто он такой?
— Владелец охотничьего домика, который называется «Сосновая гора». И он инструктор по горным лыжам. Но учит только очень немногих, тех, кто ему правится.
— Он твой парень?
Дженни улыбнулась, вспомнив, какой была сама, когда ей было четырнадцать лет. В этом возрасте большинство девчонок одержимы мальчиками, прежде всего мальчиками, и ничем больше.
— Нет, Хэнк не мой парень. Я его знаю уже два года, с тех самых пор, как приехала в Сноуфилд. Но мы просто хорошие друзья.
Они проехали мимо зеленого щита, на котором белыми буквами было написано: «ДО СНОУФИЛДА — 3 МИЛИ».
— На спор: здесь наверняка будет много ребят что надо моего возраста.
— Сноуфилд не очень большой городок, — предупредила сестру Дженни. — Но, думаю, пару хороших ребят ты здесь найдешь.
— Но во время лыжного сезона их же должно тут быть десятки!
— Господи, малышка! Не станешь же ты встречаться с приезжими! По крайней мере еще несколько лет тебе это нельзя.
— Почему это?
— Потому что я так сказала.
— Но почему нельзя?
— Прежде чем встречаться с каким‑нибудь мальчиком, ты должна узнать, откуда он, из какой семьи, что собой представляет.
— Ну, я потрясно разбираюсь в людях! — заявила Лиза. — На мое первое впечатление всегда можно положиться целиком и полностью. Можешь обо мне не беспокоиться. Какой‑нибудь маньяк‑убийца или сумасшедший насильник меня не подцепит.
— Надеюсь, — ответила Дженни, притормаживая перед крутым поворотом, — но все‑таки встречаться ты будешь только с местными ребятами.
Лиза вздохнула и покачала головой, подчеркнуто театрально изображая разочарование и чувство безысходности.
— Если ты не заметила, Дженни, то могу сказать: пока тебя не было, я уже вполне созрела и больше не ребенок.
— Это я заметила, не беспокойся.
Они проехали поворот. Впереди лежал прямой участок дороги, и Дженни снова нажала на газ.
— У меня уже даже сиськи есть, — похвасталась Лиза.
— На это я тоже обратила внимание, — ответила Дженни, решив не дать сестре вывести себя из равновесия ее подчеркнуто откровенными заявлениями.
— Я уже больше не ребенок.
— Но ты еще и не взрослая. Ты пока подросток.
— Я молодая женщина!
— Молодая? Да. Женщина? Еще пет.
— Ха!
— Послушай. По закону я твоя опекунша. Я несу за тебя ответственность. А кроме того, я твоя сестра и я тебя люблю. И я буду делать то, что, на мой взгляд, будет лучше для тебя же. Я уверена, что лучше.
Лиза демонстративно громко вздохнула.
— Потому что я тебя люблю, — повторила Дженни.
— Значит, ты будешь такая же придира, какой была мама, — бросив на сестру злой взгляд, проговорила Лиза.
— Может быть, даже строже, — согласно кивнула Дженни.
— Жуть!
Дженни искоса посмотрела на Лизу. Девочка глядела в боковое окно машины, и поэтому Дженни видела только ее профиль. Но все‑таки по лицу не было заметно, чтобы Лиза сердилась по‑настоящему. И губы у нее не были надуты, скорее уж они непроизвольно стремились растянуться в улыбке.
«Детям необходимы строгие правила, понимают они это сами или нет, — подумала Дженни. — Дисциплина — это выражение любви и заботы. Главная трудность в том, чтобы не навязывать правила и дисциплину жесткими, грубыми методами».
Переводя взгляд снова на дорогу и немного разминая лежащие на руле руки, Дженни проговорила:
— Могу сказать, что я разрешу тебе делать.
— Что?
— Я разрешу тебе самой застегивать туфли.
— Ну да?! — Лиза подмигнула ей.
— Разрешу принимать ванну в любое время, когда тебе только захочется.
Не в силах больше выдерживать позу оскорбленного собственного достоинства, Лиза захихикала:
— А есть, если мне захочется, ты мне позволишь?
— Безусловно, — широко улыбнулась Дженни. — Я тебе позволю даже убирать за собой по утрам постель.
— Ах, какая вольница! — проговорила Лиза.
В этот момент девочка казалась даже еще младше, чем была на самом деле. В теннисных туфлях, джинсах и свободной, как носят на Западном побережье, блузке, не в силах сдержать смех, Лиза выглядела сейчас особенно милой, хрупкой, нежной и ужасно беззащитной.
— Друзья? — спросила ее Дженни.
— Друзья.
Дженни была удивлена и обрадована той легкостью, с которой она и Лиза общались друг с другом во время этой долгой поездки на север от Ньюпорт‑Бич. Все‑таки, несмотря на кровное родство, они были практически незнакомыми, чужими людьми. Дженни была на семнадцать лет старше Лизы — ей уже исполнился тридцать один год. Она уехала из дома, когда Лизе не сравнялось еще и двух лет, за полгода до того как умер их отец. На протяжении всего того времени, что она училась в медицинском колледже, а потом проходила практику в пресвитерианском госпитале при Колумбийском университете в Нью‑Йорке, Дженни постоянно приходилось очень много работать, к тому же она была слишком далеко от дома, чтобы более или менее регулярно видеться с матерью и Лизой. Потом, закончив обучение, она вернулась в Калифорнию с намерением открыть собственный кабинет в Сноуфилде. В течение двух последних лет она трудилась изо всех сил, чтобы обзавестись надежной врачебной практикой в самом Сноуфилде и нескольких других таких же небольших городках, разбросанных в горах. Недавно умерла их мать, и только тогда Дженни пожалела о том, что у нее не сложились более близкие отношения с Лизой. Может быть, теперь, когда они остались вдвоем, они смогут как‑то восполнить то, что было упущено в прошлом.
Узкая дорога шла на подъем, долина с ее тенями и полусумраком осталась уже позади, и, по мере того как «понтиак» забирался все выше, сгущавшиеся сумерки вокруг машины как бы на время отступали.
— Такое ощущение, словно уши заложило ватой, — проговорила Лиза, широко зевая, чтобы скомпенсировать разницу в давлении.
Они въезжали в крутой поворот, и Дженни притормозила. Дальше, за поворотом, шел еще один длинный, взбирающийся вверх прямой отрезок, и в конце его узкое местное шоссе переходило в Скайлайн‑роуд, главную улицу Сноуфилда.
Лиза с жадным любопытством всматривалась вперед, через испещренное полосами от разбившихся насекомых ветровое стекло. Городок явно произвел на нее впечатление:
— Это вовсе не то, что я ожидала!
— А что ты ожидала?
— Ну, знаешь, что‑нибудь вроде скопления безобразных мотелей с неоновыми вывесками, массу бензоколонок, что‑нибудь в этом роде. А тут так симпатично!
— У нас очень жесткие правила застройки, — сказала Дженни. — Неоновые вывески запрещены. Пластмассовые щиты и знаки тоже. Никаких кричащих цветов, никаких кафе, которые были бы выстроены в форме кофейника.
— Тут здорово, — сказала Лиза, глазея с любопытством по сторонам, пока они медленно ехали по городу.
Вся уличная реклама ограничивалась лишь грубо обструганными, выдержанными в деревенском стиле досками, на которых было написано название заведения и то, чем оно занимается. Архитектура была несколько эклектичной — можно было видеть дома, выстроенные в норвежском, швейцарском, баварском, франко‑альпийском и итало‑альпийском стилях, — но каждое здание было выдержано в стиле, принятом в той или иной горной стране или местности. Широко использовались самые разные строительные материалы и приемы отделки: камень и кирпич, дерево и шифер, проолифенные или искусственно состаренные брусья и доски, цветное и затемненное стекло, оконные рамы с разнообразными вычурными переплетами. Жилые дома, выстроившиеся вдоль дальнего конца Скайлайн‑роуд, выставляли напоказ цветочные ящики под окнами, балконы и парадные крылечки с перилами, под которыми красовались причудливые решетки.
— Очень красиво, — сказала Лиза. Они ехали в гору, в сторону лыжных подъемников, что были установлены в противоположной от въезда части города. — А тут всегда так тихо?
— Ну нет, — ответила Дженни. — Зимой тут бывает очень оживленно и...
Она не закончила фразу, внезапно поняв, что городок выглядит не просто тихим, но мертвым.
Обычно в сентябрьское воскресенье, после обеда, когда на улице тепло и сухо, кто‑нибудь из местных жителей обязательно прогуливался бы по вымощенным булыжником тротуарам, кто‑нибудь сидел бы на крыльце дома или на одном из балконов, что выходили на Скайлайн‑роуд. Приближалась зима, и горожане очень ценили эти последние погожие деньки. Сегодня же, хотя вечер еще только начинался, на балконах, тротуарах, возле домов не было ни одного человека. Даже в тех домах и магазинах, где горел свет, не было никаких признаков жизни. Единственной машиной, движущейся по довольно длинной улице, был «понтиак» Дженни.
Она затормозила перед знаком «стоп» возле первого перекрестка. Здесь Скайлайн‑роуд пересекала Сент‑Мориц‑уэй, которая шла на три квартала к востоку и на четыре к западу от главной улицы. Дженни посмотрела в обе стороны, но и там никого не было видно.
Следующий квартал вдоль Скайлайн‑роуд был тоже совершенно пустынен. Как и следующий за ним.
— Странно, — сказала Дженни.
— Наверное, по телевизору показывают что‑нибудь потрясное, — проговорила Лиза.
— Наверное.
Они миновали ресторан «Горный вид», стоящий на углу Скайлайн‑роуд и Вейл‑лэйн. В ресторане горел свет, но внутри — это было отлично видно сквозь большие окна — не было ни души. Местные жители любили заглядывать в «Горный вид» и зимой, и в межсезонье, и потому было очень необычно, чтобы в такое время дня ресторан стоял совершенно пустой. Не видно было даже официанток.
Лиза, кажется, уже потеряла интерес к этой противоестественной тишине, хотя она первая обратила на нее внимание. Но сейчас она снова во все глаза смотрела по сторонам и восторгалась зданиями необычной архитектуры.
Дженни, однако, не могла поверить, будто все жители городка действительно засели перед телевизорами, как предположила Лиза. Озадаченная, она, нахмурившись, медленно ехала в гору, вглядываясь по дороге в каждое окно. Но нигде не было видно ни малейших признаков жизни.
Сноуфилд протянулся вдоль своей идущей снизу вверх главной улицы на шесть кварталов. Дом Дженни находился в центре самого дальнего квартала, с западной стороны Скайлайн‑роуд, там, где начинались лыжные подъемники. Это было двухэтажное шале, выстроенное яз камня и дерева, с тремя мансардными окнами с той стороны чердака, которая была обращена к улице. Причудливо изломанная крытая шифером крыша была выкрашена в серый, синий и черный цвета. Дом стоял позади живой изгороди из вечнозеленого кустарника, высотой примерно по грудь взрослого человека, футах в двадцати от мощеного тротуара. На углу, возле входа, был врыт столбик, на котором была табличка: «ДЖЕНИФЕР ПЭИДЖ, доктор медицины» и стояли часы приема.
Дженни припарковала «понтиак» на дорожке перед гаражом.
— Отличный домик! — восхитилась Лиза.
Это был первый дом, который смогла приобрести Дженни за всю свою жизнь, и она любила его а гордилась им. Оджн только вид этого дома пробуждал в ней самые теплые чувства и действовал успокаивающе, и на какое‑то время Дженни позабыла о той странной тишине, что, подобно одеялу, опустилась на весь Сноуфилд и накрыла его.
— Ну, он для меня немножечко мал, особенно если учесть, что половину первого этажа занимают мой кабинет и приемная. И принадлежит он в большей мере банку, чем мне. Но у него есть свое лицо, правда?
— А то! — подтвердила Лиза.
Они вышли из машины, и Дженни обнаружила, что с заходом солнца подул холодный ветер. На ней были джинсы и зеленый свитер с длинными рукавами, тем не менее она задрожала. В горах Сьерры осенью теплые, приятные дни всегда сменялись как бы контрастирующими с ними холодными, даже морозными ночами.
Она потянулась, расправляя мышцы, одеревеневшие за время долгой поездки, потом захлопнула дверцу машины. Звук захлопывающейся дверцы эхом отозвался наверху, в горах, и внизу, в городке. И это был единственный звук, раздавшийся в сумеречной тишине.
Дженни постояла минуту‑другую возле багажника «понтиака», глядя вдоль Скайлайн‑роуд в сторону центра Сноуфилда. Все было по‑прежнему неподвижно.
— Я бы могла здесь жить вечно, — заявила Лиза, обхватывая себя руками от холода, но радостно вглядываясь в открывшийся ее взгляду городок внизу.
Дженни прислушалась. Эхо, вызванное хлопком дверцы, растаяло, но на смену ему не возник никакой другой звук. Только легкие, в южную сторону, дуновения ветра.
Бывает тишина — и тишина: различные ее разновидности не похожи друг на друга. Скорбная тишина в обитой черным бархатом и устланной толстыми коврами похоронной конторе сильно отличается от мрачной, холодной и жуткой скорбной тишины в спальне вдовы. Дженни казалось очень странным, что царившая в Сноуфилде тишина как будто бы несла на себе отпечаток скорби. Она, однако, не могла понять, чем вызвано у нее такое ощущение, да и откуда оно вообще возникло. Она подумала о той тишине, которая бывает теплой летней ночью и которая на самом деле вовсе не тишина, но причудливое сочетание хлопанья крыльев бьющейся о стекло ночной бабочки, стрекота сверчков и чьих‑то шорохов в траве, потрескиваний на веранде и других с трудом различимых звуков. В безмолвной дремоте Сноуфилда тоже было нечто похожее, она рождала ощущение, что где‑то рядом идет лихорадочная деятельность — что‑то движется, звучат голоса, кто‑то с кем‑то борется, — но все это происходит на грани и за гранью человеческого восприятия. Однако было в этом безмолвии и нечто большее. Есть ведь еще и особая тишина зимней ночи — тишина глубокая, холодная и бессердечная, но скрывающая в себе ожидание, что по весне все взорвется звуками пробуждающейся, растущей жизни. В этом безмолвии тоже было скрыто ожидание, и оно‑то и вселяло в Дженни чувство тревоги.
Ей захотелось позвать кого‑нибудь, окликнуть: «Кто тут?» Но она не стала этого делать, на ее крик могли выйти соседи, которые сейчас спокойно сидят по своим домам, и тогда она оказалась бы в глупом положении. А врач, который в понедельник на виду у всех повел себя глупо, во вторник лишился бы практики.
— ...жить здесь вечно, всегда‑всегда, — говорила Лиза, все еще не в состоянии прийти в себя от восторга, вызванного красотой этого горного городка.
— А тебя ничего... не настораживает? — спросила Дженни.
— Что именно?
— Тишина.
— Что ты, мне она нравится! Здесь так спокойно.
Вокруг действительно было спокойно. Ни малейшего признака беды, никаких причин для волнений.
«Тогда отчего же мне так чертовски не по себе», — подумала Дженни.
Она открыла багажник и достала оттуда вначале один чемодан Лизы, потом другой.
Лиза подхватила второй чемодан и полезла в багажник за сумкой с книгами.
— Не перегружайся, — сказала Дженни. — Все равно придется еще пару раз сходить.
По лужайке они прошли до выложенной камнем дорожки и направились по ней к парадному крыльцу, вокруг которого в янтарно‑красных лучах заходящего солнца пролегли уже во все стороны удлиняющиеся тени, чем‑то напоминающие расходящиеся лепестки ночного цветка.
Дженни открыла входную дверь и вошла в темную прихожую.
— Хильда, мы приехали!
Никакого ответа.
Единственный свет в доме горел в дальнем конце холла, за открытой дверью, что вела на кухню.
Дженни поставила чемоданы на пол и включила свет в холле.
— Хильда?!
— А кто такая эта Хильда? — спросила Лиза, бросая свой чемодан и сумку с книгами.
— Моя экономка. Она знала, в котором примерно часу мы должны приехать. Я думала, что она уже накрывает на стол.
— Ого, экономка! И она постоянно тут живет?
— У нее квартира над гаражом, — ответила Дженни, кладя сумочку и ключи от машины на небольшой столик под огромным зеркалом в бронзовой раме.
На Лизу эти слова произвели впечатление.
— Ого! А ты что, богатенькая?
— Да нет, — засмеялась Дженни. — На самом‑то деле экономка мне не по средствам. Но и без нее я тоже не могу обойтись.
Недоумевая, почему на кухне горит свет, если Хильды там нет, Дженни направилась туда через холл. Лиза почти вплотную шла за ней следом.
— Мне надо строго выдерживать часы приема, да еще выезжать на срочные вызовы на дом в три других городка в здешних горах. Если бы не Хильда, мне пришлось бы питаться одними бутербродами.
— Она хорошо готовит? — спросила Лиза.
— Великолепно. А десерты так даже слишком хорошо.
Кухня была большая, с высоким потолком. В центре нее была устроена рабочая зова — гриль и рабочие столы, — по периметру которой на полке из сверкающей нержавеющей стали стояли, лежали и висели кастрюли, сковородки, черпаки, большие ложки и всевозможные приспособления. Шкафы были сделаны из темного дуба, верхняя часть столов покрыта керамической плиткой. В дальнем углу кухни стояли двойная мойка, большая, двойного размера плита, микроволновая печь и холодильник.
Войдя в дверь, Дженни сразу же повернула влево, к секретеру, за которым Хильда составляла меню и списки того, что необходимо будет купить. Именно здесь она должна была оставить им записку. Но никакой записки тут не оказалось, и Дженни уже направилась обратно, когда вдруг услышала потрясенное «Ах!» Лизы.
Девочка прошла к дальнему углу центральной рабочей зоны и сейчас стояла возле холодильника, уставившись на что‑то, что лежало на полу около мойки. Лицо у нее было мертвенно‑бледным, ее всю трясло.
Почувствовав вдруг прилив необъяснимого ужаса, Дженни быстро обогнула центральную часть кухни и подошла к сестре.
На полу на спине лежала Хильда Бек. Она была мертва. Ничего не видящими глазами она уставилась в потолок, а между сведенных судорогой губ был зажат кончик языка, сейчас уже обескровленного и обесцветившегося.
Лиза оторвала взгляд от мертвой женщины, перевела его на Дженни, попыталась что‑то сказать, но не смогла произнести ни звука.
Дженни схватила сестру под руку и оттащила ее в противоположную часть кухни, откуда труп не был виден. Там она обняла Лизу.
Лиза тоже обняла ее и прижалась к ней. Крепко. Изо всех сил.
— Как ты себя чувствуешь, малышка?
Лиза ничего не ответила. Ее продолжало трясти.
Всего лишь шесть недель тому назад, в Ньюпорт‑Бич, вернувшись как‑то в начале вечера из кино домой, Лиза вот так же обнаружила в кухне на полу свою мать, умершую от массированного кровоизлияния в мозг. Для девочки рухнул сразу весь мир. Она никогда не знала отца, скончавшегося, когда ей было всего два года, и поэтому всегда была необычайно близка с матерью. Утрата глубоко потрясла ее, на какое‑то время ввергла в депрессию и вытеснила из ее сознания все остальное. Постепенно, однако, Лиза примирилась со смертью матери, научилась снова улыбаться и смеяться. В последние несколько дней она, кажется, вновь стала самой собой. А теперь вот это.
Дженни отвела девочку к секретеру, усадила ее, а сама присела перед ней на корточки. Она вытянула бумажную салфетку из стоявшей на столе пачки «клинекса» и промокнула выступивший у сестры на лбу холодный пот. Лиза была не только мертвенно‑бледна, но и холодна, как лед.
— Что сделать, сестричка?
— Н‑и‑ничего, сейчас все пройдет, — дрожащим голосом ответила Лиза.
Они взялись за руки. Хватка Лизы была сильной, почти до боли.
Спустя какое‑то время она проговорила:
— Мне показалось... Когда я увидела ее здесь... вот так, на полу... мне показалось... смешно, но показалось... будто это мама. — Глаза у Лизы были полны слез, но она не давала себе расплакаться. — Я з‑з‑знаю, что мама умерла. И эта женщина на нее даже не похожа. Но это было... так неожиданно... так страшно... я так растерялась.
Они продолжали держать друг друга за руки, и постепенно судорожная хватка Лизы ослабевала.
Через некоторое время Дженни спросила ее:
— Тебе лучше?
— Да. Немного.
— Хочешь прилечь?
— Нет, — она отпустила руку Дженни, чтобы вытащить салфетку из коробки «клинекса», вытерла нос и посмотрела в ту сторону, где лежало тело. — Это Хильда?
— Да, — ответила Дженни.
— Как жалко...
Дженни очень любила Хильду Бек и в глубине души была потрясена ее смертью. Но в этот момент больше всего на свете ее волновала Лиза.
— Сестричка, думаю, будет лучше всего, если ты отсюда уйдешь. Посиди пока в моем кабинете, ладно? А я тем временем осмотрю тело. А потом надо будет вызвать шерифа и коронера.
— Я побуду здесь с тобой.
— Будет лучше, если...
— Нет! — воскликнула Лиза, и ее снова затрясло. — Я не хочу быть одна.
— Ну ладно, — успокаивающим тоном сказала Дженни. — Посиди здесь.
— Господи... — со страхом проговорила Лиза. — Как она выглядит... вся раздувшаяся... черно‑синяя: А какое у нее выражение на лице. — Лиза вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Почему она вся черная и так раздулась?
— Ну, она явно умерла уже несколько дней назад, — ответила Дженни. — Но, знаешь что, тебе сейчас лучше не думать о таких вещах...
— Если она умерла уже несколько дней назад, — дрожащим голосом спросила Лиза, — то почему же здесь не воняет? Тут ведь должно вонять, верно?
Дженни нахмурилась. Конечно, здесь должно было вонять, если Хильда Бек умерла так давно, что тело ее успело уже потемнеть и раздуться. Здесь обязательно должно было вонять. Но никакого запаха не было.
— Дженни, что с ней произошло?
— Я еще не знаю.
— Я боюсь.
— Не бойся. Сейчас уже нечего бояться.
— Какое у нее выражение на лице, — проговорила Лиза. — Просто ужасное.
— Как бы она ни умерла, это должна была быть быстрая смерть. Непохоже, чтобы она мучилась пли с кем‑то боролась. И ей, судя по всему, было не очень больно.
— Но... впечатление такое, словно в момент смерти она кричала.

3
Мертвая женщина

Дженни Пэйдж никогда не видела трупа, хотя бы отдаленно похожего на тот, что лежал сейчас перед ее глазами. Ни учеба в колледже, ни ее собственная врачебная практика не подготовили ее к встрече с таким феноменом, какой представляло собой тело Хильды Бек. Дженни опустилась рядом с трупом на корточки и принялась рассматривать его, испытывая одновременно грусть, отвращение и любопытство. И чем дольше она изучала его, тем сильнее становилось ее любопытство и тем быстрее росло изумление.
Лицо мертвой женщины раздулось; круглое, гладкое, даже как будто блестящее, оно напоминало сейчас карикатуру на то, какой была Хильда Бек при жизни. Тело тоже вздулось, туго натянув в некоторых местах швы серо‑желтого домашнего платья, в котором она обычно хлопотала по хозяйству. Там, где были видны отдельные участки тела — на шее, на кистях и в нижней части рук, на икрах ног и коленях, — ткани казались мягкими и внешне естественными для пролежавшего несколько дней трупа. Складывалось, однако, впечатление, что это вздутие не было следствием обычного при начинающемся распаде обильного выделения газов. Во‑первых, живот должен был быть уже наполнен газом и раздут гораздо сильнее, чем остальные части тела; он, однако, вздулся очень умеренно. А кроме того, отсутствовал характерный трупный запах.
При более близком и внимательном осмотре складывалось также впечатление, что и кожа — темная, покрытая крапинками — стала такой не в результате распада тканей. Дженни не могла обнаружить никаких явных, зримых признаков начавшегося разложения: не было ни повреждений, ни волдырей, ни вскрывшихся гнойников. Признаки физического распада и разложения обычно быстрее всего проявляются на глазах трупа, потому что они состоят из относительно мягких тканей. Но широко раскрытые, смотрящие вверх глаза Хильды Бек были в безупречном состоянии. Белки были совершенно чистыми, не пожелтевшими и не обесцвеченными из‑за разрыва кровеносных сосудов. Зрачки тоже были абсолютно ясными и сохраняли теплый голубой цвет, на них не было даже обычной посмертной мутной пленки.
При жизни глаза Хильды всегда лучились добротой и жизнелюбием. Это была седая шестидесятидвухлетняя женщина с очень милым и приятным лицом, всем своим обликом и манерами напоминавшая добрую бабушку. Говорила она с легким немецким акцентом, голос у нее был удивительно мягкий и певучий. Прибираясь в доме или готовя что‑нибудь на кухне, она часто напевала; и она умела находить радость и удовольствие в самых простых вещах.
Дженни почувствовала вдруг острый приступ горя и скорби и поняла, как будет ей не хватать Хильды. Она закрыла глаза и посидела так некоторое время, не в силах смотреть на труп. Потом взяла себя в руки, подавила уже готовые было пролиться слезы. Наконец, восстановив в себе способность к профессиональной отстраненности, она открыла глаза и продолжила осмотр.
Чем дольше смотрела она на тело, тем больше складывалось у нее впечатление, будто вся кожа трупа покрыта синяками и кровоподтеками. Об этом свидетельствовал цвет кожи: местами она была черпая, местами синяя или темно‑желтая, причем цвета эти переходили один в другой. Но и таких ушибов Дженни тоже не доводилось видеть. Насколько она могла судить, ушиблено было все тело; не было пи одного кусочка кожи, на котором не было бы синяков. Дженни осторожно взялась за рукав платья и подняла его вдоль вздувшейся руки настолько, насколько это удалось. Но и под рукавом поверхность кожи была точно такой же, и Дженни стала подозревать, что, видимо, все тело представляло собой один невообразимый синяк.
Она еще раз посмотрела на лицо миссис Бек. И здесь тоже вся поверхность кожи была в кровоподтеках. Бывает, жертвы серьезных автомобильных катастроф получают такие повреждения, в результате которых у них тоже почти все лицо оказывается сплошным кровоподтеком; но это всегда сопровождается более тяжелыми травмами — переломом носа, челюсти, разрывом губ... Как же получилось, что при столь страшных синяках у миссис Бек нет никаких других, более серьезных ранений?
— Дженни? — окликнула се Лиза. — Почему ты так долго?
— Я уже скоро. Посиди пока там.
Тогда... возможно, ушибы, покрывающие тело миссис Бек, не были результатом каких‑то внешних ударов? Могло ли получаться так, что этот странный цвет кожи был вызвал не ушибами, а давлением изнутри тела, отеком подкожных тканей? В конце концов, такой отек очевиден. Однако, чтобы вызвать подобные синяки, он должен был произойти мгновенно и с огромной силой. Но, черт возьми, это же невозможно! Живая ткань не может вспухнуть с такой скоростью. Конечно, при некоторых аллергиях бывает быстрый отек, это их симптом; самый тяжелый отек такого рода бывает при сильной аллергической реакции на пенициллин. Однако Дженни не знала ничего, что могло бы вызвать столь внезапный и мощный отек тканей, результатом которого стало бы превращение всего тела в один огромный, ужасающий синяк.
И даже если тот стек, который она видела, не был обычным, простым, классическим посмертным вздутием — а Дженни была уверена, что он им не был, — и если он был причиной синяков и кровоподтеков, то что же, о Господи, могло послужить причиной самого этого отека? Аллергическую реакцию Дженни исключала.
Если причиной был яд, то наверняка какой‑то очень экзотический. Но каким образом столь необычный яд мог попасть к Хильде? Врагов у нее не было. Сама мысль о том, что кто‑то захочет ее убить, казалась абсурдом. И если ребенок еще мог бы потащить что‑то незнакомое в рот, чтобы попробовать его на вкус, то Хильда подобной глупости наверняка бы не сделала. Нет, это был не яд.
Болезнь?
Но если это действительно была болезнь, бактериальная или вирусная, то она была совершенно непохожа на все то, чему учили Дженни. А что, если она окажется заразной?
— Дженни? — позвала Лиза.
Болезнь.
Испытывая чувство облегчения от того, что она не прикасалась непосредственно к телу, и запоздало сожалея о том, что все‑таки дотронулась до рукава платья, Дженни тяжело поднялась, покачнулась на слегка затекших ногах и, сохраняя равновесие, отступила на шаг от трупа.
По всему ее телу пробежали холодные мурашки.
Только сейчас она обратила внимание на то, что лежало на разделочной доске рядом с мойкой. Там были четыре крупные картофелины, кочан капусты, несколько морковок, нож для чистки овощей и длинный нож для резки. В тот момент, когда ее настигла смерть, Хильда была занята готовкой. Все произошло совершенно внезапно. Бах! — и конец. Совершенно очевидно, что она не была больна и вообще не предчувствовала ничего подобного. Ежу ясно, что болезнь не могла быть причиной столь внезапной смерти.
Какая болезнь приводит к смерти без того, чтобы предварительно пройти через стадии заражения, плохого самочувствия, постепенного упадка сил и физического увядания? Никакая. Ни одна из тех, что известны современной медицине.
— Дженни, давай уйдем отсюда, — попросила Лиза.
— Тихо! Погоди минутку. Дай мне подумать, — ответила Дженни, облокачиваясь на стол и продолжая рассматривать мертвую женщину.
Где‑то в глубине сознания у Дженни шевелилась еще не определившаяся, но уже пугающая мысль: чума. Бубонная и некоторые другие разновидности чумы иногда встречались в Калифорнии и на Юго‑Западе. За последние годы было около полудюжины сообщений о таких случаях. Теперь, однако, редко кто умирал от чумы: она излечивалась стрептомицином, хлорамфениколом или любым из тетрациклинов. Для некоторых разновидностей чумы характерно появление сыпи: маленьких красных зудящих точек на коже. При очень тяжелых формах болезни сыпь бывает почти черной и распространяется чуть не по всему телу: во времена средневековья эту болезнь так и называли — «черная смерть». Но может ли сыпь выступить в таком количестве, чтобы все тело почернело полностью, как у Хильды?
А кроме того, Хильда умерла внезапно, в тот момент, когда занималась готовкой; у нее не было ни рвоты, ни лихорадки, пи недержания — а это исключало чуму. Это исключало вообще любую из известных инфекционных болезней.
Но не было и никаких явных признаков того, что на Хильду Бек было совершено нападение. Ни кровоточащих огнестрельных ран. Ни ран от холодного оружия. Никаких признаков того, что экономку забили насмерть или задушили.
Дженни обошла вокруг тела и подошла к мойке. Она дотронулась до капусты и с удивлением обнаружила, что кочан еще холодный. Он пролежал на разделочной доске не больше часа.
Отвернувшись от стола, Дженни снова посмотрела на тело Хильды, но теперь уже с ужасом.
Эта женщина умерла не больше часа тому назад. Если дотронуться до ее тела, то оно еще, наверное, теплое.
Но что же ее убило?
Сейчас Дженни оказалась не ближе к ответу, чем тогда, когда только начинала осмотр. И хотя болезнь вряд ли могла быть причиной этой смерти, полностью исключить такую возможность Дженни не могла. Мысль, что это окажется нечто очень заразное, пугала ее.
Стараясь не показать своей озабоченности Лизе, Дженни проговорила:
— Пойдем, голубушка. Я позвоню из своего кабинета.
— Ничего, мне уже лучше, — ответила Лиза, но сразу же поднялась, явно желая как можно быстрее уйти из кухни.
Дженни обняла сестру, и они вышли.
Во всем доме стояла какая‑то неземная тишина. Она была столь глубокой, что даже шорох шагов сестер по ковру по контрасту с ней казался громом.
Кабинет Дженни, хотя его и освещали установленные на потолке люминесцентные лампы, оказался вовсе не таким холодным и обезличенным, какие предпочитают большинство из современных врачей. Наоборот, он был выдержан в старомодном стиле кабинета сельского доктора и как будто сошел с картин Нормана Роквелла, репродукции с которых печатает «Сэтердей ивнинг пост». Книжные полки были до отказа забиты литературой и медицинскими журналами. Вдоль стен стояли шесть старинных деревянных шкафов для историй болезни; в свое время Дженни удалось купить их на аукционе по очень сходной цене. На стенах были развешаны ее дипломы, анатомические схемы и две большие акварели с видами Сноуфилда. Рядом с запертым шкафом для лекарств стояли аптекарские весы, около них, на небольшом столике — коробка с дешевыми игрушками — маленькими пластмассовыми машинками, солдатиками, куколками — и с жевательной резинкой без сахара; все это раздавали в качестве наград, а иногда и взяток тем детям, которые не ревели со время осмотра.
Главной вещью в кабинете был громоздкий темный, местами поцарапанный сосновый письменный стол. Дженни подвела сюда Лизу и усадила се в стоявшее возле стола большое кожаное кресло.
— Извини меня, — сказала девочка.
— Извинить? — удивилась Дженни, садясь на край стола и придвигая к себе телефон.
— Извини, что я расклеилась. Но когда я увидела... это тело... я... ну... со мной приключилась истерика.
— Никакой истерики у тебя не было. Ты была просто потрясена и напугана, что совершенно естественно.
— Но ты же не была пи потрясена, ни испугана.
— Я тоже была, — сказала Дженни. — И не просто потрясена: ошеломлена.
— Но ты ведь не перепугалась так, как я.
— Перепугалась. Я и сейчас еще боюсь. — Немного поколебавшись, Дженни решила, что не должна все‑таки скрывать от сестры правду, и рассказала ей о возможности заражения чем‑то неизвестным. — Я не думаю, что это и вправду какая‑то болезнь. Но я могу и ошибаться. А если я ошибаюсь...
Девочка смотрела на Дженни широко раскрытыми от удивления глазами.
— Ты перепугалась так же, как я, но ты просидела там столько времени, осматривая тело! Господи, я бы так не могла. Только не я. Никогда.
— Ну, голубушка, я же врач. Меня ведь этому учили.
— Все равно...
— Ни капельки ты не расклеилась, — заверила ее Дженни.
Лиза согласно кивнула, но было видно, что слова сестры не убедили ее.
Дженни подняла трубку телефона, намереваясь позвонить вначале в полицейский участок Сноуфилда, а потом коронеру в Санта‑Миру, главный город их округа. Гудка не было, в трубке слышался только слабый свистящий шорох. Она постучала по рычагу, но линия по‑прежнему молчала.
В том, что телефон вышел из строя именно тогда, когда на кухне лежала мертвая женщина, было нечто зловещее. В конце концов, возможно, что миссис Бек действительно убили. Если кто‑то перерезал телефонную линию, пробрался в дом, если он тихо и осторожно подкрался к Хильде... ну... он мог бы ударить ее в спину длинным ножом, который вошел бы достаточно глубоко, попал ей в сердце, и тогда наступила бы мгновенная смерть. В этом случае рана оказалась бы не видна, если только не перевернуть труп со спины на живот. Но тогда не ясно, почему совсем нет крови. Не ясно, почему опухли внутренние ткани и откуда взялся этот сплошной кровоподтек. Но все‑таки на спине у экономки могла быть рана, а поскольку она умерла не больше часа тому назад, то вполне возможно, что убийца — если это действительно убийца — еще находится где‑нибудь здесь, в доме.
«Кажется, у меня просто разыгрывается воображение», — подумала Дженни.
Но все же она решила, что ей и Лизе лучше всего сейчас же уйти из дома.
— Придется сходить к соседям, к Винсу и Энджи Сантини, и попросить разрешения позвонить от них, — спокойно сказала Дженни, поднимаясь с краешка стола. — Наш телефон не работает.
Лиза удивленно замигала.
— А это как‑нибудь связано с тем... с тем, что произошло?
— Не знаю, — ответила Дженни.
Она направилась к полуприкрытой двери кабинета, сердце ее при этом колотилось вовсю: она думала о том, не притаился ли кто‑нибудь по другую сторону двери.
— Но если телефон испортился именно сейчас... это ведь несколько странно, верно? — проговорила Лиза, идя вслед за Дженни.
— Пожалуй.
Дженни почти ожидала увидеть за дверью какого‑нибудь высоченного незнакомца с ножом и со зловещей ухмылкой на лице. Одного из тех ненормальных, которых в наше время, кажется, развелось в изобилии. Какого‑нибудь очередного Джека‑Потрошителя, чьи кровавые дела заполняют программы телевизионных новостей.
Прежде чем рискнуть выйти в холл, она выглянула туда, готовая отпрыгнуть назад и захлопнуть дверь, если кого‑нибудь увидит. Но там никого не было.
Взглянув краем глаза на Лизу, Дженни увидела, что девочка все поняла.
Они быстро прошли через холл к входной двери. Когда они поравнялись с лестницей, ведущей на второй этаж, нервы Дженни были напряжены до предела. Убийца — а он вряд ли на самом деле существует, отчаянно успокаивала она себя, — мог притаиться на лестнице, и тогда ему были бы хорошо слышны их шаги. Он мог броситься на них сверху, сзади, когда они проходили мимо него к двери. Броситься, высоко подняв руку с зажатым в ней ножом...
Но на лестнице никто их не подкарауливал.
И в холле тоже. И на крыльце.
На улице уже сгустились сумерки, быстро переходившие в ночь. Свет солнца еще был багряным, но отовсюду, откуда оно уже ушло, из десятков тысяч укромных местечек протянулись тени, похожие на целую армию зомби. Через десять минут станет совсем темно.

4
В доме соседей

Дом супругов Сантини, из камня и калифорнийской секвойи, был построен по более современному проекту, чем дом Дженни. Все углы в нем были закруглены, поверхностей, пересекающихся под острым углом, не было вовсе. Он стоял на фоне высоких сосен, словно вырастая из каменистого грунта и вписываясь своими очертаниями в склон горы, и впечатление было такое, будто этот дом не построен, но возник здесь каким‑то естественным образом. В нескольких комнатах первого этажа горел свет.
Входная дверь была приоткрыта. Из дома доносилась классическая музыка.
Дженни позвонила и отошла на несколько шагов от двери, туда, где стояла Лиза. Она считала, что им не следует подходить слишком близко к супругам Сантини: вполне возможно, что они уже заразились чем‑то, просто побывав в той самой кухне, где лежит труп миссис Бек.
— Лучших соседей и пожелать невозможно, — сказала она Лизе, мечтая, чтобы рассосался и исчез тот твердый и холодный комок, который она ощущала внутри себя. — Прекрасные люди.
На их звонок никто не вышел.
Дженни подошла к двери, снова нажала кнопку звонка и отступила назад к Лизе.
— У них в городе два магазина: сувениров и лыжных принадлежностей.
Музыка играла, то немного затихая, то становясь громче. Это был Бетховен.
— Наверное, никого нет дома, — проговорила Лиза.
— Кто‑то там должен быть. Музыка, свет горит...
Внезапный и резкий порыв ветра вдруг закрутился вихрем под крышей крыльца, и порожденные им звуки слились с нотами Бетховена, превратив прекрасную музыку в неприятный дисгармоничный шум.
Дженни распахнула дверь до отказа. Молочный люминесцентный свет лился через открытую дверь кабинета в холл с дубовыми паркетными полами и освещал небольшое пространство возле двери гостиной, в остальном погруженной во мрак.
— Энджи? Винс? — позвала Дженни.
Никакого ответа.
Только Бетховен. Ветер стих, и разрушенная было музыка снова возродилась в наступившей тишине. Третья симфония, «Героическая».
— Эй? Дома кто‑нибудь?
Прозвучали заключительные аккорды симфонии, и, когда стих последний звук, музыка прекратилась. Стереопроигрыватель явно выключился сам.
— Эй?
Ничего. Ночь за спиной у сестер хранила полное молчание, и дом перед ними молчал тоже.
— Ты туда не пойдешь, правда? — обеспокоенно спросила Лиза.
Дженни посмотрела на девочку.
— А в чем дело?
Лиза прикусила губу.
— Что‑то здесь не так. Ты ведь и сама это чувствуешь, верно?
Немного поколебавшись, Дженни неохотно призналась:
— Да. Чувствую.
— Такое ощущение... словно мы здесь одни... только ты и я... и в то же время... не одни.
У Дженни действительно было очень странное чувство, что за ними наблюдают. Она обернулась и внимательным, изучающим взглядом обвела лужайку и кусты, уже почти полностью погруженные во тьму. Потом посмотрела на окна. Свет горел только в кабинете, все остальные окна были закрыты и темны, их стекла слегка поблескивали. В темноте, за этими стеклами, мог скрываться кто угодно. И если он там действительно был, то ему все было видно прекрасно, сам же он оставался невидимым.
— Пойдем, пожалуйста, — сказала Лиза. — Пойдем, позовем полицию или еще кого‑нибудь. Ну пойдем же! Пожалуйста.
Дженни отрицательно покачала головой.
— Мы с тобой просто перевозбуждены. И у нас разыгралось воображение. Мне нужно зайти посмотреть, вдруг там кто‑нибудь ранен — Энджи, Винс или кто‑нибудь из ребят...
— Не надо! — Лиза схватила Дженни за руку, пытаясь ее не пустить.
— Я врач. Я обязана помочь.
— Но если ты подхватила от миссис Бек микроб или что‑нибудь еще, ты можешь их всех заразить. Ты же сама так сказала.
— А что, если они умирают сейчас от того же, от чего умерла Хильда? Что тогда? Может быть, им нужна медицинская помощь.
— Мне кажется, что это не болезнь, — мрачно сказала Лиза, выражая вслух мысли и самой Дженни. — Это нечто худшее.
— Что может быть хуже?
— Не знаю. Но... я это чувствую. Нечто гораздо худшее.
Снова поднялся ветер и зашумел в кустах возле крыльца.
— Ну ладно, — сказала Дженни. — Ты подожди здесь, а я пойду и взгляну на...
— Нет, — мгновенно возразила Лиза. — Если ты пойдешь, то и я с тобой.
— Голубушка, не считай, что ты расклеиваешься, если ты...
— Я с тобой, — повторила девочка, отпуская руку Дженни.
— Пошли.
Они вошли в дом.
Остановившись в холле, Дженни посмотрела через открытую дверь влево.
— Винс?
Две лампы освещали теплым золотистым светом каждый уголок в кабинете Винса Сантини, но в комнате никого не было.
— Энджи? Винс? Есть тут кто‑нибудь?
Ни один звук не нарушал сверхъестественную тишину, однако сама темнота казалась какой‑то настороженной, присматривающейся, выжидающей — словно она была громадным притаившимся зверем.
Гостиная справа от Дженни была погружена в непроницаемый мрак. С противоположной стороны гостиной узкие полоски света проникали сквозь щели неплотно прикрытых дверей, ведущих в другие комнаты, но этот слабый свет не мог рассеять глубокую темноту, царившую по эту сторону дверей.
Дженни нащупала на стене выключатель и включила свет. Гостиная была пуста.
— Вот видишь, — сказала Лиза, — никого нет дома.
— Пойдем посмотрим в столовой.
Они пересекли гостиную, обставленную удобными бежевыми диванами и элегантными изумрудно‑зелеными креслами в стиле королевы Анны, с широкими, напоминающими крылья подлокотниками. В углу, возле стены, не бросаясь в глаза, стоял музыкальный центр с проигрывателем и магнитофоном. Отсюда‑то и доносилась музыка, которую они слышали: хозяева ушли, оставив стереосистему включенной.
Дженни открыла двойные двери, ведущие в столовую; они слегка скрипнули.
В столовой тоже никого не было, однако горела люстра, освещая необычную сцену. Стол был накрыт к раннему воскресному ужину: лежали четыре большие салфетки, на которых стояли четыре большие мелкие тарелки. Рядом с ними стояли четыре тарелки поменьше, для салата; три из них были абсолютно чистые и блестели, на четвертой лежала порция салата. Около каждого прибора лежали металлические нож и вилка; стояли четыре стакана — два из них были наполнены молоком, один водой, а в четвертом была жидкость янтарного цвета, по‑видимому, яблочный сок. В воде и соке плавали лишь чуть‑чуть подтаявшие кубики льда. В центре стола стояло то, что было приготовлено на ужин: большая миска с салатом, блюдо с окороком, керамический горшок с запеченным в нем картофелем и большое блюдо с морковью и зеленым горошком. За исключением миски с салатом, все остальные блюда были нетронуты. Окорок уже остыл. Запеченная сырная корочка поверх картофеля была цела, и когда Дженни приложила к горшку руку, то почувствовала, что он еще почти горячий. Все эти блюда поставили на стол не больше часа тому назад; возможно, даже не больше получаса.
— Похоже, они все уходили отсюда в дикой спешке, — сказала Лиза.
— Такое впечатление, что их забрали отсюда вопреки их воле, — проговорила, нахмурившись, Дженни.
Некоторые детали обращали на себя внимание. Например, опрокинутый стул. Он лежал на боку, в нескольких футах от стола. Другие стулья стояли совершенно нормально, но на полу возле одного из них лежали большая раздаточная ложка и двузубая вилка для мяса. На полу, в углу комнаты, валялась смятая в комок салфетка, причем впечатление было такое, что ее не просто уронили, но отшвырнули в сторону. На самом столе была опрокинута солонка.
Все это были мелочи. Ничего особенного. И ничего определенного.
Тем не менее Дженни испытывала беспокойство.
— Забрали вопреки их воле? — удивленно переспросила Лиза.
— Возможно. — Дженни по‑прежнему говорила тихо, как и ее сестра. У нее все еще было неприятное ощущение, что рядом с ними постоянно кто‑то есть, что он прячется, наблюдая за ними или по меньшей мере подслушивая.
«Ты становишься параноиком», — предупредила она себя.
— Никогда не слышала о том, чтобы похищали сразу целую семью, — сказала Лиза.
— Н‑ну... может быть, я не права. Возможно, кто‑то из детей внезапно почувствовал себя плохо и они все уехали в Санта‑Миру, в больницу. Или что‑нибудь еще в этом роде.
Лиза еще раз внимательно осмотрела комнату, прислушалась к стоявшей в доме могильной тишине и почесала голову.
— Нет, я так не думаю.
— Да и я тоже так не думаю, — призналась Дженни.
Лиза медленно обошла вокруг стола, внимательно разглядывая его, словно ожидала найти где‑нибудь оставленное семейством Сантини секретное послание. Страх, который она испытывала раньше, теперь явно уступал место любопытству.
— А знаешь, — проговорила она, — мне все это немного напоминает те странные вещи, о которых я читала в одной книжке. Кажется, она называлась «Бермудский треугольник» или что‑то в этом роде. Там говорилось о большом парусном судне «Мария Селеста»... Это было в 1870 году или около того... Так вот, «Марию Селесту» обнаружили, когда она дрейфовала в Атлантике, и там тоже стол был накрыт к обеду, но вся команда исчезла.
Судно не было повреждено штормом, в нем не было течи или каких‑либо других неисправностей. У команды явно не было никаких причин покидать судно. А кроме того, все спасательные шлюпки были на борту. Горели сигнальные фонари, были нормально подняты нужные паруса, и стол, как я уже сказала, был накрыт. В общем, все было так, как должно было быть, но только все люди с корабля, до последнего человека, куда‑то исчезли. Это одна из самых больших загадок на море.
— Ну, я уверена, что в этом‑то случае никаких загадок нет, — возразила Дженни, но как‑то неуверенно. — Не сгинули же Сантини навечно!
Обойдя половину стола, Лиза вдруг остановилась, глаза у нее широко раскрылись и заморгали:
— А если их и вправду забрали отсюда против их воли, это может быть как‑то связано со смертью твоей экономки?
— Возможно. Мы пока слишком мало знаем, чтобы что‑нибудь утверждать.
Еще более тихим голосом, чем раньше, Лиза спросила:
— А тебе не кажется, что нам надо было бы найти пистолет или что‑либо еще, что стреляет?
— Да нет! — Дженни снова посмотрела на остывающую пищу, на рассыпанную соль, на перевернутый стул и отвернулась от стола. — Пойдем, дорогая.
— Куда?
— Посмотрим, работает ли телефон.
Они прошли через дверь, соединявшую столовую с кухней, и Дженни зажгла свет.
Телефон висел на стене около мойки. Дженни подняла трубку, послушала, постучала по рычагу, но гудка не было.
На этот раз, однако, линия не была совсем мертвой, как в ее собственном телефоне. Здесь были слышны легкий свист и шипение и казалось, что соединение есть, отсутствовал только гудок. Внизу под телефоном была приклеена бумажка с номерами пожарной части и шерифа, однако линия не соединяла.
Дженни уже собиралась было повесить трубку, как вдруг ей показалось, что кто‑то на другом конце линии слушает ее.
— Алло? — сказала она в трубку.
Но там раздавалось только отдаленное шипение, чем‑то похожее на то, как шипит яичница на сковородке.
— Алло? — повторила она.
Тот же самый отдаленный звук; его еще называют «белым шумом».
Дженни постаралась убедить себя в том, что звук, который она слышит, — это всего лишь обычный звук молчащей телефонной линии. И все‑таки ей продолжало казаться, что кто‑то вслушивается на другом конце линии в ее молчание точно так же, как она.
Чепуха какая‑то.
Чепуха или нет, но по шее у нее побежали мурашки, и Дженни поспешно положила трубку.
— В таком маленьком городке полицейский участок должен быть где‑нибудь недалеко, — то ли спросила, то ли сказала Лиза.
— В двух кварталах отсюда.
— Почему бы нам туда не сходить?
Дженни намеревалась вначале осмотреть весь дом, чтобы убедиться, что члены семьи Сантини не лежат в других комнатах больные или раненые. Но теперь она задумалась: если кто‑то действительно подслушивал ее по телефону, он вполне мог слушать по параллельной трубке, находящейся где‑то в этом же доме. Такая возможность в корне меняла положение. К своим обязанностям врача она относилась очень серьезно. Ей даже нравилась та особая ответственность, с которой была связана ее работа, потому что она принадлежала к числу людей, нуждающихся в постоянном применении своего ума, знаний и способностей. Трудная задача всегда поднимала ей настроение и жизненный тонус. Но сейчас она несла ответственность прежде всего за Лизу, да и за саму себя. Пожалуй, лучше всего будет сходить в полицейский участок, привести сюда Пола Хендерсона, а уже потом вместе с ним осмотреть весь дом полностью.
Хоть она и продолжала убеждать себя в том, что у нее просто разгулялось воображение, но она все еще чувствовала на себе чей‑то внимательный взгляд: кто‑то наблюдал... и выжидал.
— Давай сходим, — сказала она Лизе. — Пошли.
С явным облегчением девочка первой устремилась назад, через столовую и гостиную, к входной двери.
На город уже опустилась ночь. Стало еще прохладнее, чем было в сумерки, а скоро станет просто холодно — температура может упасть до семи‑девяти градусов мороза: напоминание о том, что осень в горах Сьерры проходит очень быстро и что зиме не терпится вступить в свои права.
Вдоль Скайлайн‑роуд автоматически зажглись уличные фонари. В окнах и витринах некоторых магазинов тоже включилось ночное освещение: его включали фотоэлементы, чувствительные к наступлению темноты на улице.
Выйдя на тротуар перед домом Сантини, Дженни и Лиза остановились, пораженные открывшейся их взору картиной.
Идущий террасами вниз по склону горы городок с его то островерхими, то плоскими крышами был сейчас, ночью, даже еще более красив, чем в сумерки. Из нескольких труб поднимался вверх дым, похожий на размытые привидения. В некоторых окнах ярко горел свет. Большинство же окон были темны и, будто черные зеркала, отражали лучи света, что падали на них от уличных фонарей. Под легкими дуновениями ветра деревья слегка колыхались в ритме колыбельной песни, и возникающий при этом шелест напоминал легкие вздохи и тихое сонное бормотание мирно посапывающих во сне детей.
Но внимание к себе приковывала не эта красота. Полная, абсолютная тишина и неподвижность — вот что заставило Дженни остановиться. Когда они только приехали сегодня в городок, ей эта тишина и неподвижность показались странными. Теперь они казались ей зловещими.
— Полицейский участок на главной улице, — сказала она Лизе. — В двух с половиной кварталах отсюда.
Они торопливо зашагали в центр Сноуфилда, не подающий никаких признаков жизни.

5
Три пули

В погруженном во мрак здании полицейского участка горела единственная люминесцентная лампа, но раздвижная штанга, на которой она держалась, круто изгибалась вниз, так что свет падал только на крышку письменного стола, оставляя почти всю остальную часть большой комнаты в темноте. Прямо под лучом яркого белого света, поверх книги регистрации происшествий лежал раскрытый журнал. И если не считать проникавшего через окно слабого отблеска уличных фонарей, в участке была полная темнота.
Дженни открыла дверь и вошла внутрь. За ней вошла и Лиза, стараясь держаться поближе к сестре.
— Эй? Пол? Ты здесь?
Дженни нащупала на стене выключатель, нажала кнопку, включая верхний свет, — и в полном смысле слова отпрянула назад, увидев то, что лежало прямо перед ней на полу.
Пол Хендерсон. Потемневшая, покрытая синяками и кровоподтеками кожа. Весь опухший. Мертвый.
— О Господи! — воскликнула Лиза, быстро отворачиваясь. Пошатываясь, она вернулась к входной двери, оперлась о косяк и стала жадно, большими глотками вдыхать холодный ночной воздух.
Сделав над собой огромное усилие, Дженни подавила начавший было подниматься в ней животный страх и подошла к Лизе. Положив руку на хрупкое плечо сестры, она спросила:
— Как ты себя чувствуешь? Тебя не тошнит?
Казалось, Лиза с трудом сдерживала позывы к рвоте.
Наконец она справилась с собой и отрицательно покачала головой:
— Н‑нет. Не тошнит. Сейчас все будет хорошо. П‑пойдем отсюда.
— Подожди минутку, — сказала Дженни. — Мне хочется сперва взглянуть на тело.
— Быть не может, чтобы тебе этого действительно хотелось.
— Ты права. Мне не хочется, но, может быть, я сумею понять, с чем мы тут имеем дело. Постой пока здесь, в дверях.
Дженни вернулась к распростертому на полу трупу и опустилась возле него на колени.
Пол Хендерсон был точно в таком же состоянии, в каком она нашла Хильду Бек. Насколько она могла видеть, каждый квадратный дюйм его кожи представлял собой сплошной кровоподтек. Все тело опухло; лицо было отекшее и искаженное; шея стала толстой, сравнявшись почти с головой; раздувшиеся пальцы рук напоминали сардельки; живот тоже вздулся. Однако Дженни не чувствовала даже самого слабого трупного запаха.
Невидящие вытаращенные глаза особенно выделялись на фоне побагровевшего, испещренного крапинками лица. Эти глаза в сочетании с широко открытым и перекошенным ртом ясно передавали то чувство, которое испытал погибший перед самой смертью: страх. Как и Хильда, Пол Хендерсон, по‑видимому, умер внезапно — по ощутив перед этим приступ сильнейшего, непередаваемого ужаса.
Дженни не относилась к числу близких друзей покойного. Она его, конечно же, знала — потому что в таком маленьком городке, как Сноуфилд, всегда все друг друга знают. Он был хорошим полицейским и казался ей приятным человеком. Ей было очень жаль, что его постигла такая страшная участь. Она смотрела в его искаженное лицо и чувствовала, как комок в горле от горя и сострадания становится все больше, заполняя ее тело почти физической болью. Не выдержав, она отвернулась.
Револьвер Хендерсона был не в кобуре. Он лежал на полу, рядом с телом. Это был револьвер сорок пятого калибра.
Она пристально смотрела на револьвер, стараясь понять, что же все это означает. Возможно, он просто выскользнул из кожаной кобуры, когда полицейский упал на пол. Возможно. Но она сомневалась в том, что это было действительно так. Самым очевидным и естественным представлялся ей другой вывод: что Хендерсон вытащил револьвер из кобуры сам, чтобы защититься от нападения.
Но тогда, значит, его сразили не яд и не болезнь.
Дженни оглянулась. Лиза все еще стояла возле открытой двери, опираясь о косяк и уставившись на Скайлайн‑роуд.
Поднявшись с колен, Дженни отвернулась от трупа и, присев на корточки около револьвера, некоторое время внимательно разглядывала его, пытаясь решить, стоит его трогать или нет. Теперь ее уже не так тревожила возможность заразиться, как при осмотре трупа миссис Бек. Происходящее все меньше и меньше напоминало ей чуму или какую‑нибудь иную болезнь. А кроме того, если Сноуфилд и вправду поразила какая‑то необычная, экзотическая эпидемия, столь сильная и страшная, то к этому времени Дженни уже наверняка заразилась. Стало быть, она ничего не потеряет, если возьмет револьвер в руки и осмотрит его более внимательно. Больше всего ее сейчас волновало, не сотрет ли она при этом отпечатки пальцев преступника, не уничтожит ли какие‑нибудь другие важные улики.
Но даже если Хендерсон на самом деле был убит кем‑то, маловероятно, чтобы убийца воспользовался для этого оружием своей жертвы и, для удобства следствия, оставил на нем свои отпечатки. А кроме того, не похоже, чтобы Пола застрелили. Если здесь кто и стрелял, то скорее всего это был сам Пол.
Она подняла револьвер и внимательно осмотрела его. Резкий запах сгоревшего пороха подсказал ей, что из револьвера стреляли совсем недавно — сегодня, возможно даже, в течение последнего часа.
Она поднялась и, держа револьвер в руке, прошла по комнате, внимательно рассматривая выложенный голубой керамической плиткой пол. Ее взгляд остановился на характерном желтом металлическом блеске: одна гильза, другая, третья. Три стреляные гильзы от использованных патронов.
Ни один из выстрелов не был направлен вниз или в пол. Все начищенные до блеска голубые плитки были невредимы.
Через открывающуюся в обе стороны дверцу в деревянной загородке Дженни прошла в ту часть комнаты, которую полицейские в телевизионных фильмах обычно называют «стойлом». Она двинулась по проходу мимо письменных столов, стоящих друг напротив друга, и шкафов с документами. Дойдя до центра комнаты, она остановилась и медленно обвела взглядом светло‑зеленые стены и белый, сделанный из звукопоглощающего материала потолок, стараясь отыскать следы пуль. Но следов ее было видно.
Это удивило ее. Если стреляли не в пол и не в окна — явно не в окна, потому что все стекла были целы, — то ствол должны были направить куда‑то в комнату, на уровне пояса или выше. Так куда же пошли пули? Не было видно ни поврежденной мебели, ни расщепленного дерева, ни пробитых стальных стенок в сейфах, ни отбитой штукатурки. А Дженни отлично знала, что пуля такого калибра при ударе обо что‑нибудь вызывает значительные повреждения.
Если пуль не было нигде в комнате, то оставалось только одно: они должны были попасть в того человека или в тех людей, в которых целился Пол Хендерсон.
Но если бы полицейский ранил нападавшего — или даже двоих или троих — тремя выстрелами из своего служебного револьвера такого большого калибра, причем ранил так, что пули застряли в теле, а не прошли насквозь, то в комнате должны были остаться лужи крови. Но крови не было ни капли.
Озадаченная и сбитая с толку, Дженни вернулась к столу, где люминесцентная лампа на раздвижном штативе по‑прежнему освещала открытый номер «Тайма». Здесь же лежал бронзовый полицейский знак, на котором стояло имя владельца: «СЕРЖАНТ ПОЛ ДЖ. ХЕНДЕРСОН». Вот здесь он и сидел, когда случилось... то, что случилось.
На этот раз уже твердо уверенная в том, что она услышит, Дженни сняла трубку стоявшего на столе телефона. Никакого гудка. Только свистящий электронный шум на линии, чем‑то похожий на свист крыльев насекомых.
Как и тогда, в доме Сантини, ей показалось, что на линии она не одна.
Она бросила трубку — поспешно и очень резко.
Руки у нее дрожали.
На противоположной стене комнаты висели две доски для объявлений, около стены стояли фотокопировальное устройство, запертый сейф с оружием, полицейская радиостанция и телетайп. Дженни не знала, как пользоваться телетайпом. К тому же он молчал и казался неисправным. Но и радиостанция тоже не хотела работать. Она была явно включена, но лампочка индикатора не загоралась, динамик и микрофон не действовали. По‑видимому, тот, кто убил полицейского, заодно вывел из строя телетайп и радиостанцию.
Повернувшись, чтобы выйти из «стойла», Дженни вдруг увидела, что Лизы в дверях нет. Сердце у нее упало, но тут она обнаружила, что Лиза присела рядом с телом Пола Хендерсона и внимательно разглядывает его.
Когда Дженни вышла из‑за загородки, Лиза подняла голову и, показывая на сильно раздувшийся труп, сказала:
— Никогда не думала, что кожа может так растягиваться и не рваться. — Своим тоном и позой она старательно изображала хладнокровный научный интерес, отстраненность наблюдателя, наигранное равнодушие к ужасу всей этой сцены. Но глаза, мечущиеся из стороны в сторону, выдавали ее. Делая вид, будто ей все нипочем, Лиза поднялась и отвернулась от мертвого полицейского.
— Голубушка, почему ты не подождала у двери?
— Мне стало стыдно, что я такая трусиха.
— Послушай, сестричка, я же тебе говорила...
— Я хочу сказать, я действительно боюсь, что с нами что‑нибудь случится здесь, в Сноуфилде. Что‑нибудь очень плохое и прямо сегодня, в любую минуту. Возможно, что‑то действительно ужасное. Но этого страха мне не стыдно, потому что он ведь совершенно естественный... после всего, что мы сегодня здесь увидали. А вот что я испугалась мертвого полицейского — это уже совсем по‑детски.
Лиза замолчала, но и Дженни не проговорила ни слова. Девочке явно необходимо было выговориться, и она сказала еще далеко не все, что у нее накопилось.
— Он ведь мертвый. Он не может причинить мне никакого вреда. Его нечего бояться. Нельзя поддаваться иррациональным страхам. Это глупо, неправильно, и это проявление слабости. Человек должен уметь противостоять таким страхам. — Лиза говорила так, словно убеждала кого‑то. — С ними можно справиться, только если противостоять им. Верно? Вот я и решила противостоять этому. — Кивком головы она показала на лежащий у ее ног труп.
«Какое у нее страдание в глазах», — подумала Дженни.
Дело было не только во всем том, что обрушилось на девочку в Сноуфилде. Она еще очень хорошо помнила тот солнечный жаркий июльский день, когда, придя домой, обнаружила свою мать умершей от удара. И сегодняшние события заставили ее вспомнить это и заново пережить все, что было пережито тогда. Заставили резко, внезапно, грубо.
— Я уже в порядке, — сказала Лиза. — Я все еще боюсь того, что может случиться с нами. Но я уже не боюсь его. — Она посмотрела вниз, на труп, как бы доказывая верность сказанного, но тут же подняла взгляд и посмотрела прямо в глаза Дженни:
— Видишь? Ты уже можешь на меня положиться. Больше я не расклеюсь.
Дженни вдруг впервые осознала, что стала для Лизы примером. Выражением глаз и лица, тоном, жестами Лиза уже бессчетное количество раз, сама не сознавая того, высказала свое уважение к Дженни и восхищение ею; уважение и восхищение гораздо большие, чем сама Дженни могла бы предположить. Не прибегая для этого к словам, девочка высказала Дженни нечто глубоко ее тронувшее: «Я тебя люблю; но больше того, ты мне нравишься; я горжусь тобой; по‑моему, ты просто потрясающая сестра; и, если ты будешь со мной терпелива, я добьюсь того, что ты тоже сможешь мною гордиться и будешь счастлива, что у тебя такая младшая сестренка».
Столь видное место в мире Лизиных авторитетов явилось для Дженни полной неожиданностью. Из‑за разницы в возрасте и еще потому, что она почти не бывала дома с тех пор, как Лизе исполнилось два года, Дженни казалось, что она должна быть для девочки практически посторонним человеком. Новая грань их взаимоотношений и польстила Дженни, и заставила ее почувствовать признательность к сестре.
— Я и так знаю, что могу на тебя положиться, — заверила она девочку. — Ничего иного я и не думала.
Лиза застенчиво улыбнулась.
Дженни обняла ее и притянула к себе.
На несколько мгновений Лиза изо всех сил прижалась к ней, а потом, когда они разомкнули объятия, спросила:
— Так все‑таки... ты нашла какое‑нибудь объяснение того, что же здесь произошло?
— Ничего такого, что можно было бы счесть разумным.
— И телефон не работает, да?
— Не работает.
— Значит, он не работает во всем городе.
— Возможно.
Они подошли к двери и вышли на улицу, на мощеный тротуар.
Оглядев молчащую улицу, Лиза проговорила:
— Все мертвы.
— Ну, мы не можем этого утверждать.
— Все, — тихо и печально повторила девочка. — Весь городок. Абсолютно все. Это чувствуется.
— Сантини не мертвы, они исчезли, — напомнила ей Дженни.
За то время, что Дженни и Лиза пробыли в полицейском участке, над горами взошла луна, светившая сейчас в три четверти своего диска. В укромных уголках, куда не доставал свет от окон, витрин и уличных фонарей, серебристый свет луны высветил новые причудливые тени. Он как бы накрыл городок вуалью, которая к одним предметам приникла плотнее, к другим — свободнее, придав их очертаниям некую расплывчатость и заставив их казаться гораздо таинственнее и мрачнее, чем в полной темноте.
— Кладбище, — проговорила Лиза. — Весь городок — кладбище. Давай‑ка сядем в машину и поедем за помощью.
— Ты же понимаешь, что мы не можем этого сделать. Если болезнь уже...
— Никакая это не болезнь.
— Мы не можем быть в этом уверены.
— Я уверена. Полностью. Да ты и сама говорила, что почти исключаешь болезнь.
— Но пока есть пусть даже самая ничтожная вероятность, что это все‑таки какая‑то зараза, мы должны считать себя находящимися как бы в карантине.
Лиза, кажется, впервые обратила внимание на револьвер.
— Это револьвер полицейского?
— Да.
— Он заряжен?
— Из него трижды стреляли, но в нем еще есть три патрона.
— Стреляли во что?
— Хотела бы я знать.
— Ты решила его взять? — спросила, вся дрожа, Лиза.
Дженни посмотрела на револьвер, который она продолжала держать в правой руке, и утвердительно кивнула.
— Пожалуй, да. На всякий случай.
— Д‑да. Но ведь... ему‑то это не помогло, верно?

6
Новые открытия

Они двинулись вдоль Скайлайн‑роуд, поочередно попадая то в густую тень, то в свет: натриево‑желтый — уличных фонарей, бледный, фосфоресцирующий — луны. С левой стороны улицы через равные интервалы росли посаженные деревья, с правой были магазины. Они прошли мимо магазина сувениров, небольшого кафе, мимо принадлежащего Сантини магазина лыжных принадлежностей. У каждой из витрин они останавливались и всматривались внутрь, стараясь увидеть какие‑нибудь признаки жизни, но нигде их так и не обнаружили.
Прошли они и мимо нескольких жилых домов, выходивших прямо на тротуар. Возле каждого из них Дженни поднималась на крыльцо и звонила в дверь. Никто нигде им не открыл, даже в тех домах, где в окнах горел свет. Вначале она хотела подергать двери и, если бы они оказались не заперты, зайти внутрь. Но потом решила не делать этого, поскольку предполагала — так же, как и Лиза, — что если они даже и найдут внутри хозяев дома, то, скорее всего, окажутся в таком же кошмарном состоянии, что Хильда Бек и Пол Хендерсон. Надо найти живых, уцелевших, свидетелей и очевидцев. Трупов с нее уже хватало.
— Тут нет где‑нибудь в окрестностях атомной станции? — спросила Лиза.
— Нет. А что?
— А большой военной базы?
— Тоже нет.
— Я подумала, что, может быть, это... радиация.
— Радиация не убивает так быстро.
— А если это какая‑то очень сильная вспышка радиации?
— Тогда жертвы выглядели бы совсем не так, как то, что мы видели.
— Не так?
— Были бы ожоги, волдыри, повреждения тканей.
Они подошли к парикмахерской, в которую всегда ходила Дженни. Внутри никого не было, что для обычного воскресенья было бы только естественно. «Интересно, что произошло с владелицами — с Мздж и Дэйни», — подумала Дженни. Ей нравились и Мэдж, и Дэйни, и она искренне надеялась, что те уехали на весь день из города, куда‑нибудь к своим парням в Маунт‑Ларсон.
— А если яд? — спросила Лиза, когда они отошли от парикмахерской.
— Как может отравиться сразу весь город?
— Какая‑нибудь испорченная еда.
— Ну, только если весь город выехал на пикник и все ели одно и то же: зараженную свинину, испорченный картофельный салат, что‑нибудь в этом духе. Но ведь ничего подобного не было. Общегородской пикник бывает здесь только раз в году, четвертого июля.
— Отравленная вода?
— Только если все выпили ее одновременно, и потому ни у кого не было возможности предупредить других.
— То есть это практически невозможно.
— А кроме того, то, что мы видели, совершенно непохоже ни на один из всех известных мне видов отравлений.
Они подошли к булочной Либермана. Это было аккуратное белое здание с бело‑голубым полосатым тентом над тротуаром. Во время лыжного сезона здесь целыми днями стояла очередь на полквартала, без выходных: всем приезжим хотелось попробовать большие слоеные лимонные пончики, сделанные в форме баранок, горячие пышные кексы, шоколадные пирожные, янтарные ромовые бабы со сладкой начинкой из мандаринов и шоколада и прочие сладости, которыми Яков и Аида Либерманы очень гордились и которые они выпекали с потрясающим артистизмом. Либерманам доставляла такое удовольствие их работа, что они даже жили в этом же доме, в квартире, расположенной над пекарней и булочной, — сейчас там не было света, И хотя в несезонное время их доходы были не так велики, как во время сезона, они и тогда работали шесть дней в неделю, с понедельника по субботу включительно, и люди приезжали к ним из всех окрестных городков — из Маунт‑Ларсона, из Шейди‑Руст и из Пайнвилля — и целыми сумками покупали все, что пекли Либерманы.
Дженни наклонилась поближе к витринному стеклу, а Лиза прижалась к нему лбом. В задней части дома, там, где стояли печи, из открытой внутренней двери лился яркий свет, освещая половину торгового зала, а через нее и все остальное, что было видно сестрам. Слева стояли маленькие столики, возле каждого из них было по паре стульев. На застекленных белых прилавках было пусто.
Дженни в душе молилась, чтобы Яков и Аида избежали той участи, что, кажется, выпала сегодня всему Сноуфилду. Это были чудеснейшие люди, самые добрые из всех, кого ей когда‑либо доводилось знать. Именно такие люди, как Либерманы, делали Сноуфилд приятным для жизни местом, убежищем от грубого мира, в котором насилие и взаимное недоброжелательство были обычным делом.
— А может быть, это какие‑нибудь химические отходы? Ядовитые выбросы или что‑нибудь, что могло нагнать на город облако смертоносного газа? — спросила Лиза, отворачиваясь от витрины булочной.
— Только не здесь, — ответила Дженни. — В наших горах нет никаких свалок токсичных отходов. Никаких заводов. Ничего подобного.
— Иногда такое происходит, если сходит с рельсов поезд и лопается цистерна с какой‑нибудь химической дрянью.
— До ближайшей железной дороги отсюда двадцать миль.
Наморщив в задумчивости лоб, Лиза отошла от булочной и пошла вперед по тротуару.
— Подожди‑ка. Я хочу сюда заглянуть, — сказала Дженни, направляясь к двери магазина.
— Зачем? Тут никого нет.
— Я не уверена. — Она подергала дверь, но не смогла открыть ее. — Свет горит в задней комнате и на кухне. Возможно, они там, пекут к утру товар и даже не знают, что творится в городе. Эта дверь заперта. Давай обойдем сзади.
Между булочной Либерманов и парикмахерской стояли крепкие деревянные ворота, сразу за которыми начинался узкий крытый проезд внутрь, в заднюю часть двора. Ворота были закрыты на засов, но Дженни сумела дотянуться до него, и засов поддался. Несмазанные петли громко заскрипели, ворота раскрылись. Проезд между домами был черен как ночь и казался туннелем; только в отдалении, где‑то в самом конце его, где он переходил в открытую аллею, едва угадывалось в темноте что‑то серое, очертаниями напоминающее арку.
— Мне тут не нравится, — сказала Лиза.
— Ничего, сестренка. Иди за мной и старайся держаться поближе. Если потеряешь ориентировку, нащупай рукой стену и иди вдоль нее.
Дженни не хотела обнаруживать собственные сомнения и тем еще больше усиливать страхи сестры, но вид неосвещенного проезда и у нее вызвал нехорошее чувство. С каждым следующим шагом он словно становился все уже и уже, как бы сжимая Дженни со всех сторон.
Они прошли примерно четверть туннеля, когда Дженни охватило вдруг сильнейшее ощущение, что она и Лиза тут не одни. Еще через мгновение она уловила, как что‑то движется в самой темной части этого замкнутого пространства, наверху, под крышей, в восьми или десяти футах над их головами. Дженни не смогла бы объяснить, как именно она это почувствовала. Не было никаких звуков, кроме ее собственных и Лизиных шагов, отзывавшихся слабым эхом. Не было ничего видно. Просто она вдруг ощутила присутствие чего‑то враждебного и, кося глазами вперед и вверх, в угольно‑черный потолок, была уверена, что темнота там как‑то... меняется.
Перемещается, Движется. Переливается с места на место. Передвигается под стропилами.
Дженни принялась убеждать себя, что у нее опять разыгралось воображение, но, когда она дошла до середины туннеля, ее животный инстинкт уже вовсю кричал ей: «Сматывайся отсюда! Беги!» Врачи не должны впадать в панику, их специально учат умению сохранять хладнокровие. Дженни немного ускорила шаг, но только очень немного, самую малость, без всякой паники; через мгновение она ускорила его снова, и снова, и снова, пока, наконец, не побежала — вопреки собственной воле.
Она выскочила в аллею. Там было темно и мрачно, но все же не так черно, как в туннеле, который она только что миновала.
Следом за ней выскочила Лиза. Она споткнулась, угодила на влажный грунт, поскользнулась и чуть не упала.
Дженни вовремя подхватила ее и не дала ей свалиться.
Обе они попятились, внимательно следя за выходом из темного крытого проезда. Дженни подняла револьвер, который прихватила из полицейского участка.
— Ты тоже почувствовала?! — спросила, задыхаясь, Лиза.
— Что‑то там есть, наверху, под самой крышей. Возможно, птицы. В крайнем случае, несколько летучих мышей.
— Нет, нет. Н‑не под крышей. — Лиза отрицательно покачала головой. — Оно с‑сидело возле с‑стены, н‑на к‑корточках.
Они продолжали внимательно всматриваться в зев туннеля.
— Я видела что‑то под стропилами, — сказала Дженни.
— Нет! — убежденно возразила девочка, в подтверждение своих слов энергично тряся головой.
— В таком случае, что именно ты видела?
— Оно было возле стены. Слева. Примерно в средней части туннеля. Я на него почти наткнулась.
— Но что это было?
— Я... я не знаю точно. Я его не разглядела.
— Ты что‑нибудь слышала?
— Нет, — ответила Лиза, не в силах отвести глаз от темной дыры выхода.
— Какой‑нибудь запах?
— Нет. Но... темнота была... В одном месте темнота там была... какая‑то другая. Я чувствовала, что в ней что‑то движется... или как будто движется... переливается...
— Вот и мне показалось в точности то же самое — но только под стропилами.
Они еще немного постояли и подождали. Из проезда никто не показывался.
Постепенно сердце Дженни, колотившееся как бешеное, немного успокоилось и стало биться просто учащенно. Она опустила револьвер.
Дыхание у сестер тоже успокоилось. Ночная тишина снова окутала все вокруг — точно погрузила в жидкое масло.
К Дженни опять вернулись сомнения. Она стала подозревать, что она сама и Лиза просто поддались истерии.
Ей совершенно не нравилось такое объяснение, оно никак не согласовывалось со сложившимся у нее представлением о самой себе. Но она была достаточно честна с собой, чтобы признать тот неприятный факт, что по крайней мере на этот раз она, по‑видимому, запаниковала.
— Мы с тобой просто перевозбуждены, — сказала она Лизе. — Тебе не кажется, что если там действительно был кто‑то или что‑то, что представляет для нас опасность, то он бы уже давно напал на нас?
— Возможно.
— Ой, слушай, а знаешь, что это могло быть?
— Что? — спросила Лиза.
Налетел порыв холодного ветра; он прошуршал негромко вдоль аллеи и стих вдали.
— Это могли быть кошки, — сказала Дженни. — Несколько кошек. Они любят такие темные места.
— Мне так не показалось.
— Вполне могло быть. Парочка кошек наверху, на стропилах. И одна или две внизу, на дороге, возле стены, там, где ты на что‑то чуть не наткнулась.
— Мне оно показалось больше кошки. Намного больше кошки, — с сильным беспокойством в голосе ответила Лиза.
— Ну хорошо, может быть, не кошки. Скорее всего там вообще ничего не было. У нас просто перенапряжены нервы. — Дженни вздохнула. — Пойдем проверим, открыта ли задняя дверь. Мы ведь с тобой именно для этого сюда и пришли, помнишь?
Они направились к задней двери булочной Либерманов, по пути непрерывно оглядываясь на темневший позади них туннель.
Служебный вход оказался не заперт, за дверью было тепло и светло. Дженни и Лиза вошли и очутились в узкой и длинной кладовке.
Следующая дверь вела из кладовки в огромную кухню, где приятно пахло мукой, корицей, грецкими орехами и апельсиновым экстрактом. Дженни жадно и глубоко вдохнула. Витавшие в кухне аппетитные запахи были такими домашними, такими естественными и так напоминали об обычной жизни и нормальных временах, что Дженни немного успокоилась и почувствовала, как спадает напряжение.
Кухня была хорошо оборудована. Здесь стояли двойные мойки, большой, размером с целую комнату холодильник, в который можно было просто войти, несколько печей, несколько огромных белых эмалированных шкафов для хранения припасов, принадлежностей и готовых изделий, тестомесильная машина и масса разных приспособлений. Центр кухни занимал длинный и широкий стол, наподобие прилавка, на котором и делалась вся основная работа. На одном его конце шла обычно разделка теста; на другом, покрытом нержавеющей сталью — ближе к кладовке, откуда вошли на кухню Дженни и Лиза, — горой лежали кастрюли, противни и формы, предназначенные для выпечки всевозможных изделий. Все они были вычищены, вымыты и блестели. Да и вся кухня сияла чистотой.
— Никого нет, — сказала Лиза.
— Похоже, действительно никого, — согласилась Дженни. Она прошла чуть дальше по кухне, настроение у нее заметно улучшилось.
Если уцелела семья Сантини и если удалось спастись Якову и Аиде, то, возможно, не все жители городка погибли. Возможно...
О Боже!
На другом конце стола, за горой противней и форм, лежал большой круг приготовленного для пирогов теста. Сверху на этом тесте лежала скалка, которой его обычно раскатывали. С обоих концов эту скалку держали руки. Две отрезанные кисти человеческих рук.
Попятившись назад, Лиза с такой силой ударилась спиной о металлический шкаф, что его содержимое громко зазвенело.
Что за дьявольщина! Что тут везде происходит, черт возьми?
Движимая болезненным интересом и нетерпеливым стремлением разобраться в происходящем, Дженни подошла поближе к столу и уставилась на эти руки, не веря собственным глазам, одновременно с чувством отвращения и страха — пронзительного и ледяного, словно лезвие ножа. Кисти были без синяков и не вспухшие, цвет у них был серовато‑бледный. Кровь — первая кровь, которую она увидела за весь сегодняшний день, — накапала из того места, где кисти были грубо я неровно оторваны от рук, и теперь поблескивала среди тонкой пленки мучной пыли капельками и отдельными струйками. Руки были сильные, точнее — они были сильными когда‑то, при жизни их владельца. Толстые короткие пальцы. Большие суставы. На наружной стороне видны были слегка вьющиеся жесткие седые волосы. Несомненно, это были мужские руки. Руки Якова Либермана.
— Дженни!
Дженни испуганно обернулась на зов.
Поднятая и вытянутая рука Лизы указывала куда‑то на противоположную от них часть кухни.
Дальше, за разделочным концом стола, в дальней части кухни, вдоль длинной стены стояли три печи. Одна из них была огромная, с парой больших стальных дверец, закрывавших соответственно верхнюю и нижнюю части печи. Две другие были значительно меньшего размера, но все же более крупные, чем те, какие используются, как правило, в домашних кухнях. У каждой из этих печей была только одна дверца, в центре которой было вставлено стекло. Сейчас печи были выключены, и слава Богу, потому что, работай они, вся кухня оказалась бы заполненной невыносимой вонью.
В каждой из этих печей лежала отрезанная голова.
Господи Иисусе!
Ужасные мертвые лица смотрели из печей в кухню, носы их были прижаты изнутри к стеклу.
Яков Либерман. Седые волосы перепачканы кровью. Один глаз полузакрыт, другой вытаращен. Губы плотно сжаты в гримасе боли.
Аида Либерман. Глаза распахнуты, рот широко открыт, причем так, словно верхняя и нижняя челюсти утратили соединение друг с другом.
Поначалу Дженни даже не поверила, что головы настоящие. Это было уже слишком. Слишком шокирующим. На память ей пришли очень натуральные и очень дорогие маски, которые обычно выставляются в витринах и используются на маскарадах в канун Дня Всех Святых. Вспомнила она и о страшных, способных вогнать в ужас новинках, что продаются в магазинах розыгрышей — о всех этих восковых головах с нейлоновыми волосами и стеклянными глазами, об этих отвратительных игрушках, которые почему‑то иногда страшно нравятся мальчишкам, — уж такие‑то игрушки, как эти, им бы наверняка понравились! Как ни странно, но на память ей пришла вдруг строчка из телевизионной рекламы сухих смесей для приготовления дома тортов и кексов: «Никто так не ждет и не любит вас, как тот, кто сидит в печи сейчас!».
Сердце Дженни гулко колотилось.
Ее била лихорадка, у нее кружилась голова.
Оторванные кисти рук на разделочном столе по‑прежнему держали скалку. Дженни казалось, что они вот‑вот зашевелятся и побегут по столу, как два краба.
Но где же в таком случае обезглавленные тела Либерманов? Уложены в большой печи за стальными дверцами, в которых нет окошек? Или заморожены и лежат в том большом холодильнике?
В горле у нее поднялся горький комок, но она сумела подавить его.
Револьвер сорок пятого калибра казался ей теперь никуда не годной защитой против столь изощренно жестокого и неизвестного врага.
У Дженни снова возникло ощущение, что за ними наблюдают, и сердце ее заколотилось так, словно готово было вот‑вот выпрыгнуть из груди.
Она повернулась к Лизе:
— Уйдем отсюда!
Девочка направилась к двери кладовки.
— Не сюда! — резко остановила ее Дженни.
Лиза обернулась к сестре и заморгала, не понимая, в чем дело.
— Через аллею мы не пойдем, — сказала Дженни. — И через тот темный проезд тоже.
— Ой, верно, — согласилась Лиза.
Они быстро пересекли кухню и через противоположную дверь вышли в торговый зал. Прошли мимо пустых прилавков. Мимо столиков и стульев кафетерия.
С замком входной двери Дженни пришлось повозиться. Его заело. Она даже подумала, что, возможно, им все‑таки придется выходить прежней дорогой, через аллею. Но потом поняла, что пытается повернуть замок не в ту сторону. Когда она повернула его в другую, замок с легким щелчком открылся и Дженни распахнула дверь.
Они выскочили на улицу, в холодный ночной воздух.
Лиза пересекла тротуар и направилась к высокой сосне. Ей явно необходимо было на что‑то опереться.
Дженни подошла и встала рядом с сестрой, продолжая настороженно и со страхом смотреть в сторону булочной. Она бы нисколько не удивилась, если бы увидела сейчас два обезглавленных тела, приближающихся к ним с какими‑нибудь дьявольскими намерениями. Но возле булочной не было никакого движения, только края полосатого бело‑голубого тента негромко похлопывали под легкими порывами ветра.
Ночь по‑прежнему была совершенно беззвучна.
С того времени как Дженни и Лиза вошли под крышу темного прохода, луна успела подняться немного выше.
Помолчав немного, девочка сказала:
— Господи, что мы только не перебрали — радиация, инфекция, яд, смертельный газ... Знаешь, я думаю, мы ошиблись с самого начала. Подобные мерзости может делать только человек, больной человек. Все это сделал какой‑то психопат.
Дженни отрицательно покачала головой.
— Один человек не мог все это сделать. Чтобы расправиться с городком, в котором жили почти пятьсот человек, понадобилась бы целая армия психопатов.
— Ну, значит, их была целая армия, — ответила, вся дрожа, Лиза.
Дженни с беспокойством посмотрела вдоль пустынной улицы. Ей казалось очень опрометчивым, даже опасным стоять здесь, на открытом месте, на виду; но она не могла придумать, какое место оказалось бы сейчас для них безопасным.
Наконец она сказала:
— Психопаты не собираются вместе и не планируют массовых убийств. Они не похожи на членов какого‑нибудь клуба, готовящих благотворительный бал. Они почти всегда действуют поодиночке.
Беспокойно переводя взгляд от одной тени к другой, как бы опасаясь, что они вдруг материализуются и обнаружат недобрые побуждения, Лиза спросила:
— А помнишь, в шестидесятые годы была эта коммуна Чарльза Мэнсона? Они еще убили кинозвезду. Как ее звали?
— Шарон Тейт.
— Верно. Может быть, и тут действует группа таких же ненормальных?
— Основу группы Мэнсона составляли максимум полдюжины человек, и это было редчайшее исключение — как правило, подобные люди бродят сами, как одинокие волки. Но даже полдюжины человек не могли бы натворить ничего подобного в Сноуфилде. Чтобы это сделать, понадобилось бы человек пятьдесят, может быть, даже сто или больше. А в таком количестве психопаты не способны действовать вместе.
Они немного постояли молча. Потом Дженни сказала:
— Есть и еще кое‑что, не укладывающееся в такое объяснение. Почему на кухне было так мало крови?
— Там была кровь.
— Очень мало. Всего несколько небольших пятен на столе. Там все должно быть залито кровью.
Обхватив себя руками, Лиза быстро поводила ими вверх‑вниз, стараясь хоть немного согреться. В желтоватом свете стоявшего неподалеку от них уличного фонаря лицо ее казалось восковым. И внешне ей можно было дать гораздо больше, чем четырнадцать лет. Пережитый ужас заставил ее повзрослеть.
— И никаких следов борьбы тоже нет, — сказала девочка.
— Верно, — нахмурилась Дженни, — нет.
— Я сразу обратила на это внимание, — добавила Лиза. — Мне это показалось очень странным. Такое впечатление, что никто из них не сопротивлялся. Ничего не перевернуто. Ничего не сломано. Скалка могла бы послужить неплохим оружием, верно? Но они ею не воспользовались. И ничего не опрокинуто, не разбито.
— Действительно, похоже, что они вообще не сопротивлялись. Как будто... добровольно положили свои головы на плаху.
— Но почему они так себя вели?!
И в самом деле, почему они так себя вели?
Дженни посмотрела вдоль Скайлайн‑роуд в сторону своего дома, находившегося менее чем в трех кварталах отсюда, потом в противоположную сторону, туда, где располагались ресторанчик «Старая городская таверна», галантерейный магазин, пиццерия Марио и кафе‑мороженое Паттерсона.
Бывает тишина — и тишина. Они не похожи друг на друга. Есть тишина смерти, что живет в склепах и на заброшенных кладбищах, в холодильниках городских моргов, а иногда и в больничных палатах. Это тишина полная, беззвучная, абсолютная. Будучи врачом, которому неизбежно приходится соприкасаться со смертью, Дженни хорошо знала эту особую, мрачную тишину.
Именно такая тишина висела сейчас над всем Сноуфилдом. Тишина смерти.
Дженни не хотела себе в этом признаться. Вот почему она до сих пор пи разу не крикнула во весь голос, не попыталась никого позвать. Она боялась, что никто не откликнется.
Теперь же она не звала и не кричала, потому что стала бояться, что кто‑нибудь действительно может откликнуться. Кто‑нибудь или что‑нибудь. Кто‑нибудь или что‑нибудь очень опасное.
В конце концов у нее не осталось иного выбора, кроме как признать очевидные факты. Весь Сноуфилд был бесспорно мертв. Это был уже не город, но кладбище — искусное собрание каменных, деревянных, кирпичных могил с фронтонами, балконами, с разнообразными крышами и отделкой; забавное кладбище, устроенное в виде симпатичной альпийской деревни.
Снова налетел ветер, засвистел под крышами домов, и в звуках его было что‑то от зова самой вечности.

7
Шериф округа

Власти округа, расположенные в Санта‑Мире, еще ничего не знали о постигшей Сноуфилд катастрофе. Они пока занимались решением собственных проблем.
Лейтенант Талберт Уитмен вошел в комнату для допросов в тот самый момент, когда шериф Брайс Хэммонд включил магнитофон и начал перечислять подозреваемому его конституционные права. Тал бесшумно прикрыл дверь. Не желая мешать только начинавшемуся допросу, он не стал садиться за большой стол рядом с шерифом, а подошел к единственному в этой продолговатой комнате окну.
Департамент полиции округа Санта‑Мира занимал здание в испанском стиле, построенное еще в конце тридцатых годов. В нем были массивные громко хлопавшие двери, а стены были такие толстые, что ширина подоконников превышала фут. Вот на таком подоконнике и устроился сейчас Тал Уитмен.
Там, за окном, лежала Санта‑Мира, главный город округа. Население города составляло около восемнадцати тысяч человек. По утрам, когда солнце наконец поднималось над горами Сьерры и разгоняло отбрасываемые ими тени, Тал иногда ловил себя на том, что с радостным удивлением смотрит на поросшие лесом невысокие отроги гор, на которых расположилась Санта‑Мира: это был на удивление чистый и аккуратный городок, и его железобетонным корням каким‑то чудом удавалось не повредить первозданную красоту природы, на которой он вырос. Сейчас на Санта‑Миру опустилась ночь. На склонах холмов зажглись тысячи огней, и казалось, будто само звездное небо спустилось вниз и улеглось у подножия гор.
Выходец из Гарлема, черный, как сама ночь, родившийся и выросший в окружении нищеты и невежества, Тал Уитмен в свои тридцать лет оказавшись здесь, не переставал удивляться. Удивляться и восхищаться.
Однако в сцене, что разворачивалась по эту сторону окна, не было ничего особенного. Комната для допросов внешне была похожа на тысячи других таких же комнат в полицейских участках и отделениях, разбросанных по всей стране. Пол, выложенный квадратами из дешевого линолеума. Старые, обшарпанные шкафы с бумагами. Круглый стол с пятью стульями около него. Выкрашенные в зеленый цвет стены. Люминесцентные лампы без плафонов.
Место подозреваемого возле стола занимал сейчас высокий и симпатичный двадцатишестилетний торговец недвижимостью по имени Флетчер Кейл, старательно вгонявший себя в состояние оскорбленной невинности и праведного возмущения.
— Послушайте, шериф, — говорил Кейл, — кончайте нести всю эту муть. Сколько можно повторять мне мои права, Господи? Вы мне их уже десятки раз излагали за эти последние три дня.
Боб Робин, адвокат Кейла, быстро похлопал своего клиента по руке, давая ему знак не заводиться. Робин был толст, пухл, с круглым лицом и приятной улыбкой, но с жесткими глазами хозяина игорного притона.
— Флетч, — сказал Робин, — шериф Хэммонд знает, что задержал тебя по одному только подозрению и продержал здесь почти столько, сколько позволяет закон. И он знает, что я тоже это знаю. Поэтому в течение ближайшего часа он должен будет решить это дело — так или иначе.
Кейл прищурился, кивнул и сменил тактику. Он сполз немного вниз на стуле, словно плечи ему придавила тяжесть огромного горя. Когда он заговорил снова, то голос его слегка дрожал.
— Простите, если я на время потерял голову, шериф. Я не должен был так с вами разговаривать. Но мне сейчас так тяжело... очень, очень тяжело. — Лицо его как будто обмякло, дрожание в голосе стало заметнее. — Я хочу сказать... О Господи, я же ведь потерял всю свою семью... Моя жена... сын... их обоих нет.
— Сожалею, если вам показалось, что я был к вам предубежден, мистер Кейл, — проговорил Брайс Хэммонд. — Я лишь пытаюсь делать то, что считаю верным.
Иногда я оказываюсь прав. Возможно, в данном случае я ошибаюсь.
Явно решив, что ничего серьезного ему не угрожает и что поэтому он может позволить себе проявить сейчас великодушие, Флетчер Кейл вытер размазанные по лицу слезы, уселся на стуле попрямее и сказал:
— М‑да... ну что ж... в общем‑то я вас понимаю, шериф.
Кейл сильно недооценивал Брайса Хэммонда.
Боб Робин знал шерифа лучше, чем его нынешний клиент. Он нахмурился, взглянул на Тала, потом вперил свой жесткий взгляд в Брайса.
По своему опыту Тал Уитмен знал, что большинство из тех, кому приходилось иметь дело с шерифом, недооценивали его точно так же, как сейчас Флетчер Кейл. Недооценить его было очень легко. Внешне Брайс не производил большого впечатления. Ему было тридцать девять лет, но выглядел он намного моложе. Густые, песочного цвета волосы спадали ему на лоб и казались взъерошенными, придавая ему мальчишеское выражение. У него был курносый нос с веснушками на переносице; веснушки покрывали и щеки. Голубые глаза были ясными и смотрели пристально, но их прикрывали крупные тяжелые веки, из‑за которых выражение лица становилось недовольным, сонным, даже туповатым. Голос его тоже мог ввести в заблуждение. Он был мягкий, негромкий, мелодичный. Иногда Хэммонд специально говорил очень медленно, и кое‑кто приходил на этом основании к выводу, что ему трудно формулировать собственные мысли. Ничто, однако, не могло быть дальше от истины, чем подобное предположение. Брайс Хэммонд отлично отдавал себе отчет в том, как его воспринимают, и, если ему это было выгодно, усиливал подобные заблуждения: нарочито старался понравиться, или бессмысленно улыбался, или еще больше растягивал и смягчал свою речь, в результате чего он начинал казаться классическим деревенщиной, таким, какими и изображают обычно полицейских.
В полной мере наслаждаться начавшимся допросом мешало Талу только одно обстоятельство: он знал, что расследование дела Кейла лично и весьма сильно затрагивает Брайса Хэммонда. В глубине души Брайс был потрясен и остро переживал бессмысленную гибель Джоанны и Денни Кейлов. Дело в том, что нечто подобное случилось в его собственной жизни. Как и Флетчер Кейл, шериф тоже потерял жену и сына, хотя и при совершенно иных обстоятельствах.
Год назад жена шерифа Эллен Хэммонд погибла в автомобильной катастрофе. Семилетний Тимми, сидевший на переднем сиденье рядом с матерью, получил очень тяжелую травму головы и на протяжении всего последнего года находился в бессознательном состоянии. Врачи очень сомневались, что сознание когда‑нибудь вернется к нему.
Эта трагедия почти сломала Брайса. Лишь совсем недавно у Тала Уитмена появилось ощущение, что его друг вроде бы начал постепенно выходить из полосы полного отчаяния.
Дело Кейла снова разбередило рану Брайса Хэммонда, по он не позволял горю притупить его чувства и разум и сумел ничего не проглядеть. Тал Уитмен мог в точности назвать момент — в прошлый четверг, вечером, — когда Брайс начал подозревать, что Флетчер Кейл виновен в двух преднамеренных убийствах, потому что именно с того момента в глазах Брайса, под тяжелыми веками, появилось нечто холодное и неумолимое.
Сейчас, рисуя что‑то в желтом блокноте с таким видом, словно голова его занята не столько допросом, сколько какими‑то другими делами, шериф проговорил:
— Мистер Кейл, пожалуй, я не буду заново задавать вам все те вопросы, на которые вы уже отвечали не меньше десяти раз. Давайте‑ка я лучше попытаюсь суммировать все то, что вы нам рассказали. Согласны? Если мое изложение покажется вам достаточно полным и верным, тогда мы перейдем к новым вопросам, которые я хотел бы вам задать.
— Согласен. Давайте еще раз по всему пройдемся и будем кончать с этим делом, — ответил Кейл.
— Вот и хорошо, — сказал Брайс. — Мистер Кейл, согласно данным вами показаниям, ваша жена, Джоанна, считала, что, выйдя замуж и став матерью, она угодила в ловушку; что она еще слишком молода, чтобы нести такую ответственность. Она считала, что допустила ужасную ошибку и что теперь ей предстоит всю жизнь расплачиваться за это. Она хотела как‑то отвлечься от подобных мыслей, забыться и поэтому стала употреблять наркотики. Я верно с ваших слов пересказываю ее состояние?
— Да, — ответил Кейл. — Точно.
— Хорошо, — продолжал Брайс. — Значит, поэтому она начала курить марихуану. Спустя какое‑то время она дошла до того, что почти постоянно была под действием наркотика. Два с половиной года вы прожили в этом наркотическом аду, все время надеясь, что вам удастся заставить ее измениться. Потом, неделю тому назад, она впала в неистовство, перебила массу посуды, разбросала по кухне еду, и вам стоило большого труда ее успокоить. Тогда‑то вы и обнаружили, что она перешла на более сильный наркотик, на тот, который на уличном жаргоне называют «ангельской пыльцой». Вас это поразило. Вы знали, что некоторые люди под действием этого наркотика становятся маниакально агрессивны, поэтому вы заставили ее показать вам, где она хранила свои запасы, и полностью уничтожили все, что там было. Потом вы ее предупредили, что, если она, находясь поблизости от маленького Денни, еще хоть раз воспользуется наркотиком, вы ее изобьете до смерти.
Кейл откашлялся.
— Да, но она надо мной только посмеялась. Она сказала, что я не смогу ударить женщину и что нечего мне прикидываться суперменом. Она сказала: «Черт возьми, Флетч, даже если я тебе двину по яйцам, ты скажешь мне спасибо за то, что я подняла тебе настроение».
— И в этот момент в вас что‑то надломилось и вы расплакались? — спросил Брайс.
— Я просто... ну, я понял, что не имею на нее никакого влияния, — ответил Кейл.
С того места на подоконнике, где он сидел, Талу Уитмену было видно, как лицо Кейла передернулось от горя — а возможно, и потому, что он умел им хорошо владеть. Этот паршивец действительно здорово держался.
— И когда она увидела, что вы заплакали, — продолжал Брайс, — это немного привело ее в чувство.
— Точно, — подтвердил Кейл. — Когда такой бык, как я, плачет как ребенок... мне кажется... это на нее как‑то подействовало. Она тоже заплакала и пообещала, что больше не будет принимать «ангельскую пыльцу». Мы поговорили с ней о прошлом, о том, что каждый из нас ожидал от нашего брака, высказали много такого, что, наверное, должно было быть сказано намного раньше. И мы почувствовали себя гораздо ближе друг к другу, чем это было за последние два года. По крайней мере, я себя так почувствовал. Мне показалось, что и она тоже. Она поклялась, что начнет постепенно сокращать дозу.
Продолжая рисовать в блокноте чертиков, Брайс продолжил:
— Потом, в прошлый четверг, вы пришли с работы раньше, чем обычно, и увидели в своей спальне, на кровати, своего сына Денни. Он был мертв. Вы услышали у себя за спиной какие‑то звуки. Это оказалась Джоанна. В руках у нее был большой нож для разделки мяса, тот самый, которым она убила Денни.
— Она была накурившаяся, — сказал Кейл. — Этой самой «ангельской пыльцы». Я это сразу понял. У нее в глазах было такое особое, дикое, какое‑то животное выражение.
— Она стала на вас орать, кричала что‑то насчет змей, которые живут в головах у людей, что эти злые змеи управляют людьми и их поступками. Вы пытались, пятясь, обойти ее, она на вас наступала. Вы не пытались отнять у нее нож...
— Я боялся, что она меня убьет. Я старался как‑то отвлечь и успокоить ее разговором.
— Поэтому вы кружили по комнате, пока не добрались до тумбочки, где у вас лежал пистолет тридцать восьмого калибра.
— Я ей говорил, чтобы она бросила нож. Я ее предупреждал!
— А она, вместо того чтобы бросить, замахнулась ножом и бросилась на вас. Тогда вы в нее выстрелили. Один раз. В грудь.
Теперь Кейл сидел, наклонившись вперед и закрыв лицо руками.
Шериф положил ручку, которой рисовал. Он сложил руки на животе и принялся крутить пальцами.
— Ну что ж, мистер Кейл. Надеюсь, вы еще сможете немного потерпеть меня. Еще лишь несколько вопросов, и мы сможем закончить и уйти отсюда.
Кейл убрал руки от лица. Талу Уитмену было ясно, что слова «уйти отсюда» он воспринял как указание на то, что его наконец‑то освободят.
— Ничего, шериф. Я в порядке. Продолжайте.
Боб Робин не проронил ни слова.
Ссутулившись и приняв нескладную позу, так что казалось, будто у него в теле совсем нет костей, Брайс Хэммонд сказал:
— Пока мы держали вас под арестом по подозрению, мистер Кейл, у нас возникло несколько вопросов и надо их обговорить, чтобы у всех у нас была наконец ясность в отношении этого ужасного дела. Некоторые вопросы могут показаться вам сущей мелочью, не стоящей ни моего, ни вашего времени. Да это и в самом деле мелочи, я согласен. Почему я вас ими мучаю... Понимаете, мистер Кейл, через год предстоят выборы шерифа, и я хотел бы оказаться избранным еще на один срок. А если мои оппоненты смогут подловить меня на мелких технических упущениях, даже на какой‑нибудь последней мелочи, они сумеют раздуть из этого скандал. Меня станут обвинять в лености, небрежности или еще в чем‑нибудь подобном. — Брайс улыбнулся Кейлу, действительно улыбнулся ему. Тал не верил собственным глазам.
— Да, шериф, я понимаю, — сказал Кейл.
Сидя на подоконнике, Талберт Уитмен напружинился и слегка наклонился вперед.
И Брайс Хэммонд договорил:
— Так вот, первое. Я бы хотел знать, почему после того как вы застрелили жену, то прежде чем позвонить нам, вы провернули довольно солидную стирку?

8
За баррикадой

Отрезанные руки. Отрезанные головы.
Торопливо шагая вместе с Лизой по тротуару, Дженни никак не могла прогнать от себя эти ужасные и отвратительные видения.
На Вейл‑лэйн, в двух кварталах к востоку от Скайлайн‑роуд, ночь была столь же тиха, беззвучна и полна таинственной опасности, как и во всем Сноуфилде. Деревья здесь были выше, чем на главной улице, и потому сюда проникало значительно меньше лунного света. Уличные фонари стояли реже, и небольшие островки желтого света отделяли друг от друга довольно длинные отрезки зловещей темноты.
Дженни свернула в калитку и по выложенной кирпичом дорожке направилась к стоящему в глубине участка одноэтажному дому в английском стиле, из окон которого лился теплый свет. Центр каждой оконной рамы украшала ромбовидная вставка, а сами окна были сделаны из затемненного стекла.
Дом Тома и Карен Оксли снаружи казался небольшим, но это впечатление было обманчиво: на самом деле в нем было семь комнат и две ванные. Том работал бухгалтером почти во всех мотелях и охотничьих домиках города. Карен во время сезона открывала небольшое, но очаровательное французское кафе. Оба они были радиолюбителями и имели коротковолновую радиостанцию: именно поэтому Дженни и решила сюда зайти.
— Если кто‑то испортил радио в полицейском участке, почему ты думаешь, что они не добрались и сюда? — спросила Лиза.
— Они могли не знать об этом месте. В любом случае, стоит заглянуть.
Она позвонила и, когда на звонок никто не вышел, подергала дверь. Та оказалась заперта.
Они обошли вокруг дома и зашли с тыльной стороны. Золотистый свет лился тут изо всех окон. Дженни с подозрением посмотрела на лужайку, где чернели тени окружавших ее высоких деревьев. Когда они поднялись на деревянное заднее крыльцо, их шаги отозвались гулким эхом. Дженни подергала кухонную дверь, но она тоже оказалась запертой.
Занавески ближайшего к этой двери окна были раздвинуты. Дженни заглянула внутрь и увидела самую обычную кухню: стены, окрашенные в кремовый цвет, дубовые шкафы и рабочие столы с зелеными крышками, сверкающие кастрюли и кухонные принадлежности. Никаких признаков насилия.
Свет в следующем окне горел, но занавески были задернуты. Как знала Дженни, это было окно кабинета. Она побарабанила по стеклу — никто не отозвался. Попыталась открыть окно, однако оно было заперто изнутри. Взяв револьвер за ствол, она разбила ромбовидную вставку в середине окна. Звон разбиваемого стекла почти оглушил их. Прекрасно понимая, что это особый случай, Дженни все равно чувствовала себя забирающимся в чужой дом воришкой. Она просунула руку внутрь ромба, нащупала щеколду и открыла ее, потом распахнула створки окна и влезла через подоконник в дом. Запуталась в занавесках, затем раздвинула их, чтобы Лизе было легче влезать.
Внутри кабинета было два трупа: Том и Карен Оксли.
Карен лежала на полу, на боку, ноги ее были подтянуты к животу, плечи полусогнуты вперед и вниз, руки сложены на груди — точь‑в‑точь поза ребенка в чреве матери. Вся она была покрыта кровоподтеками и распухла, глаза в ужасе вылезли из орбит, рот широко открыт и навеки застыл в вопле.
— Какие у них лица! Самые страшные из всего, что мы видели, — сказала Лиза.
— Не понимаю, почему лицевые мускулы не расслабляются после смерти. Они не должны, просто не могут оставаться такими натянутыми.
— Интересно, что же они такое увидели? — спросила Лиза.
Том Оксли сидел перед коротковолновой радиостанцией, когда его настигла смерть. Он тяжело упал на нее, голова его была повернута вбок. Весь он, как и Карен, был покрыт синяками в кровоподтеками и ужасно распух, Правая рука его мертвой хваткой сжимала микрофон, и казалось, что он погиб, пытаясь не отдать его, не выпустить из рук. Но совершенно ясно, что передать призыв о помощи он не успел, иначе полиция уже давно была бы в Сноуфилде.
Радио не работало.
Дженни поняла это, как только увидела трупы.
Но самым потрясающим, однако, здесь была не умолкшая радиостанция и даже не трупы, а баррикада. Дверь, ведущая в кабинет, была закрыта и, по всей видимости, заперта. Карен и Том изнутри приперли ее шкафом, который сумели подтащить, несмотря на его тяжесть. К шкафу они придвинули два кресла, а между креслами и столом, на котором стояла радиостанция, вогнали заклинивший все это сооружение телевизор, так что открыть дверь в кабинет снаружи было бы невозможно.
— Они явно старались не дать кому‑то сюда войти, — сказала Лиза.
— Но оно тем не менее проникло.
— Как?
Обе они оглянулись на окно, через которое залезли сами.
— Оно было заперто изнутри, — сказала Дженни.
В комнате было еще только одно окно.
Они подошли к нему и раздвинули занавеску.
И это окно было прочно заперто изнутри.
Дженни уставилась в ночь и смотрела так до тех пор, пока не почувствовала: что‑то скрывающееся в темноте смотрит оттуда на нее и прекрасно видит, как она стоит здесь, ничем не защищенная, в освещенном окне. Дженни резко задернула занавеску.
— Совершенно запертая комната, — проговорила Лиза.
Медленно поворачивая голову, Дженни внимательно оглядела весь кабинет. Здесь было закрытое металлической решеткой с узкими щелями вентиляционное отверстие, через которое поступал теплый воздух при отоплении. Щель под забаррикадированной дверью была не больше полудюйма. Попасть в запертую комнату было невозможно.
— Насколько я могу судить, проникнуть сюда и убить их могли только ядовитый газ, радиация или бактерии, — сказала Дженни.
— Но Либерманов убило не это.
— Да, — кивнула Дженни. — А кроме того, против радиации, газа или бактерий не воздвигают баррикад.
Интересно, сколько же жителей Сноуфилда пытались забаррикадироваться изнутри, считая, что нашли надежную защиту, — а в результате погибали так же молниеносно и таинственно, как и те, кто не успел убежать? И что же это было такое, что обладало способностью проникать в запертые комнаты, не открывая ни окон, пи дверей? Что могло пройти сквозь такую баррикаду, даже не тронув ее?
Тишина в доме Оксли была такая же, какая, наверное, бывает на Луне.
— И что же дальше? — спросила наконец Лиза.
— Думаю, нам надо рискнуть, даже если мы распространим инфекцию. Надо выехать из города, доехать до первого телефона‑автомата, позвонить в Санта‑Миру шерифу, описать ему положение, и пусть он сам решает, что и как предпринять. А мы с тобой вернемся сюда и будем ждать здесь. Мы не должны вступать ни с кем в непосредственный контакт. Телефонную будку, если понадобится, они смогут потом дезинфицировать.
— Мне очень не нравится мысль о том, чтобы вернуться, если уж мы отсюда уедем, — с беспокойством в голосе сказала Лиза.
— Мне тоже. Но мы должны вести себя с чувством ответственности. Поехали, — сказала Дженни, поворачиваясь к окну, через которое они забрались в дом.
Зазвонил телефон.
Дженни испуганно обернулась на его резкий звонок.
Телефон стоял на том же самом столе, где и радиостанция.
Он зазвонил снова.
Дженни схватила трубку:
— Алло?
Никто не ответил.
— Алло?
Ледяное молчание.
Рука Дженни изо всех сил сжимала трубку.
Кто‑то внимательно слушал, сохраняя полное молчание и ожидая, чтобы она заговорила первой. Но она отнюдь не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Она только прижимала трубку к уху и старалась что‑нибудь уловить. Неважно что, что угодно. Пусть даже только его дыхание или звук, не более громкий, чем шорох морского отлива. Ни малейшего звука не было, но Дженни чувствовала, что на другом конце провода кто‑то есть и этот кто‑то тот же самый, чье присутствие она обнаружила, когда снимала трубки телефонов в доме Сантини и в полицейском участке.
Стоя в забаррикадированной комнате, в этом молчащем доме, в который каким‑то непостижимым образом пробралась Смерть, Дженни Пэйдж ощущала, как внутри нее происходит странная трансформация. Она была хорошо образованной женщиной, разумной и логичной, начисто лишенной веры в какие бы то ни было суеверия и предрассудки. До сих пор она пыталась разрешить загадку Сноуфилда путем логического анализа и рассуждений. Но впервые в ее жизни все это оказалось абсолютно несостоятельно. И сейчас в глубине ее сознания что‑то... сдвинулось, словно приподняли и откинули в сторону огромную тяжеленную стальную плиту, придавливавшую и скрывавшую бездну ее подсознания. В этой бездне, в ее мрачных глубинах, таились совершенно новые для нее первобытные эмоции и чувства, унаследованные с незапамятных времен, благоговейный страх перед сверхъестественным. И она поняла, что же происходило тут, в Сноуфилде; поняла на уровне животной памяти, заложенной в генах и передаваемой из поколения в поколение. Она и раньше понимала это, это знание жило в ней, но было настолько непривычно и чуждо, казалось таким алогичным, что она сопротивлялась ему сколько могла, изо всех сил стараясь подавить вскипавший в ней суеверный ужас.
Сжимая трубку телефона, она вслушивалась в чье‑то молчаливое присутствие и внутренне спорила сама с собой:
— Это не человек; это нечто.
— Чепуха.
— Оно вообще чуждо человеческой природе; но оно обладает сознанием.
— У тебя истерика.
— Оно неописуемо злобно; это чистое зло в высшем его выражении.
— Прекрати, прекрати, прекрати!
Ей хотелось швырнуть трубку, но она не могла, не в состоянии была сделать это. Нечто находившееся на другом конце провода гипнотизировало ее.
Лиза подошла поближе:
— Что там такое? Что происходит?
Вся дрожа, мокрая от внезапно выступившего пота, чувствуя, что ее отравляет уже одно вслушивание в это чье‑то омерзительное присутствие, Дженни готова была оторвать трубку от уха, когда услышала свист, щелчок — и в трубке появился гудок.
В первое мгновение она застыла, пораженная, не в силах что‑либо сделать.
Потом она лихорадочно ткнула пальцем в кнопку "0".
Раздался гудок вызова. Это был прекрасный, сладостный, волнующий звук.
— Оператор слушает.
— Соедините меня с окружным шерифом в Санта‑Мире, — сказала Дженни. — Очень срочно!

9
Призыв на помощь

— Стирку? Какую стирку? — переспросил Кейл. Брайс видел, что его вопрос застал Кейла врасплох и тот только притворяется, будто не понимает, о чем его спрашивают.
— Какое это имеет отношение к делу, шериф? — спросил Боб Робин.
Глаза Брайса оставались по‑прежнему полуприкрытыми, он продолжал говорить спокойно и медленно:
— Видишь ли, Боб, я просто пытаюсь выяснить все мелочи, чтобы мы могли закрыть это дело. Клянусь, я терпеть не могу работать по воскресеньям, а дело уже почти закончено. У меня есть еще несколько вопросов, мистер Кейл может не отвечать ни на один из них, если не хочет, но я их все‑таки задам. Тогда я смогу с чистой совестью отправляться домой пить пиво.
Робин вздохнул и посмотрел на Кейла.
— Не отвечайте без моего разрешения, — сказал он.
Кейл, теперь уже откровенно обеспокоенный, кивнул.
Нахмурившись, Робин посмотрел на Брайса:
— Продолжайте.
— Когда мы в прошлый четверг приехали в дом мистера Кейла по его вызову, — заговорил опять Брайс, — я обратил внимание на то, что отворот на одной из штанин и нижняя, утолщенная кромка его свитера выглядели немного влажными. Самую малость, так, что это даже трудно было заметить. У меня сложилось впечатление, что перед нашим приездом он перестирал все, что было на нем надето, но не успел как следует высушить выстиранное. Поэтому я заглянул в ту комнату, где стоит стиральная машина, и обнаружил там кое‑что интересное. В шкафу рядом со стиральной машиной, там, где миссис Кейл держала мыло, стиральные порошки и тому подобное, на большой коробке порошка были два отпечатка пальцев. Один немного смазанный, другой совсем четкий. Оба отпечатка были оставлены окровавленными пальцами. Наша лаборатория утверждает, что это отпечатки пальцев мистера Кейла.
— Чья кровь была на коробке? — резко спросил Робин.
— И у миссис Кейл, и у Денни была нулевая группа крови. У мистера Кейла та же группа. Поэтому нам было достаточно сложно...
— Чья кровь была на коробке с порошком? — перебил его Робин.
— Кровь была нулевой группы.
— Тогда это вполне могла быть кровь моего клиента! Эти отпечатки могли оказаться на коробке гораздо раньше. Допустим, за неделю до того он что‑то делал в саду и порезался.
Брайс отрицательно покачал головой.
— Как вы знаете, Боб, сейчас научились делать очень подробные анализы крови. Ее образец раскладывают на такое число энзимов и молекул протеина, что в результате анализа можно определить ее принадлежность только данному человеку, как и его отпечатки пальцев. И лаборатория нам совершенно однозначно сообщила, что кровь на коробке с порошком — а следовательно, и на руке мистера Кейла, когда он оставил там эти отпечатки, — принадлежала маленькому Денни Кейлу.
Глаза Флетчера Кейла оставались все такими же спокойными, лишенными выражения, но сам он сильно побледнел.
— Я могу объяснить, как это получилось, — сказал он.
— Погодите! — остановил его Робин. — Объясните сначала мне одному! — Адвокат отвел своего клиента в самый дальний угол комнаты.
Брайс, ссутулившись, сидел на своем стуле. Чувствовал он себя препротивно. Совершенно разбитым. Такое ощущение появилось у него с прошлого четверга, с того момента, когда он увидел жалкое изувеченное тельце Денни Кейла.
Он думал, что ему доставит большое удовольствие наблюдать за тем, как будет корчиться и извиваться, словно червяк, Кейл, когда он его прижмет. Но никакого удовольствия в этом не было.
Робин и Кейл вернулись за стол.
— Шериф, боюсь, мой клиент сделал глупость.
Кейл постарался изобразить на своем лице должное смущение.
— Он совершил поступок, который мог быть неверно истолкован. И вы его действительно неправильно истолковываете. Мистер Кейл был тогда испуган, находился в замешательстве, был потрясен свалившимся на него горем. Он не вполне отдавал себе отчет в собственных действиях. Я уверен, что любой состав присяжных окажется на его стороне. Видите ли, когда он обнаружил тело своего сына, то поднял его и...
— Он утверждал, что не прикасался к нему.
Кейл выдержал прямой взгляд Брайса и произнес:
— Когда я увидел лежавшего на полу Денни... я вначале просто не поверил, что он... и вправду мертв. Я его подхватил... подумал, что надо побыстрее отвезти его в больницу... А потом, после того как я уже застрелил Джоанну, я посмотрел на себя и увидел, что я весь... в крови Денни. Я действительно убил жену; но тут я вдруг понял, что может сложиться впечатление, будто и своего сына тоже убил я.
— В руке у вашей жены был зажат нож, — напомнил Брайс. — И она тоже вся была в крови Денни. Кроме того, вы могли бы предположить, что коронер найдет в ее крови наркотик.
— Сейчас я все это понимаю, — сказал Кейл, вытаскивая из кармана носовой платок и вытирая глаза. — Но тогда я был напуган, что меня могут обвинить в том, чего я не делал.
Характеристика «психопат» не подходит к Флетчеру Кейлу, решил Брайс. Он не сумасшедший. Нельзя его назвать и в полном смысле слова социопатом. Пожалуй, его вообще невозможно описать каким‑то одним словом. Хороший полицейский, однако, сразу же распознает подобных типов, угадывая в них и способность пойти на преступление, и своего рода талант к проявлениям грубого насилия и жестокости. Есть такой тип людей, у которых прорва жизненных сил, которые любят постоянно находиться в действии, наделены немалой долей обаяния; это люди, которые носят более дорогую одежду, чем могут себе позволить; у которых нет ни одной книги — у Кейла их и не было; у которых нет своей выношенной точки зрения ей по какому серьезному вопросу, будь то сфера экономики, политики, искусства или чего угодно другого; которые не верят в Бога, если только на них не свалилось какое‑нибудь несчастье или они не хотят произвести на кого‑нибудь впечатление своей набожностью — как Кейл, который хотя и не принадлежал ни к какой религии, сейчас не меньше четырех часов в день проводил за чтением в своей камере Библии; люди, атлетически сложенные, но не терпящие никаких полезных физических нагрузок или упражнений, проводящие все свое свободное время в барах и забегаловках; люди, привычно, по инерции обманывающие свою жену — что, судя по всем отзывам, делал Кейл; импульсивные, ненадежные, всегда и всюду опаздывающие — что тоже было характерно для Кейла; люди, не имеющие перед собой ясных и реалистических целей — «Кто? Флетчер Кейл? Ну, это мечтатель!», — лгущие в денежных вопросах и часто забирающие со своего счета в банке больше, чем на нем есть, легко берущие взаймы и трудно отдающие долг; склонные к преувеличениям, твердо знающие, что в один прекрасный день они разбогатеют, но не имеющие ни плана движения к этой цели, ни представления о том, как и почему это произойдет; люди, которые никогда не задумываются о будущем, но и не сомневаются в том, что оно сложится для них удачно; люди, думающие и заботящиеся только о себе, и то обычно тогда, когда уже бывает поздно. Флетчер Кейл был идеальным образцом подобного человеческого типа.
Брайсу доводилось и раньше встречать таких людей. Глаза у них всегда лишены выражения, заглянуть в них невозможно. Лица способны принимать любое выражение, которое необходимо им в данный момент, хотя оно всегда оказывается немного слишком правильным. Если они проявляют заботу и внимание к кому‑то другому, кроме себя, от этого за несколько миль несет неискренностью. Их не отягощают угрызения совести, соображения морали, способность любить или испытывать сочувствие. Обычно они живут, сея вокруг себя всевозможные разрушения: портят настроение и существование тем, кто их любит, вносят потрясения в жизнь своих друзей, доверившихся им и понадеявшихся на них, нарушают договоренности и соглашения, обманывают доверие, но при этом так никогда и не пересекают ту черту, за которой начинается преступление. Однако время от времени такие люди заходят далеко. А поскольку они никогда и ничего не делают наполовину, то в этом случае они непременно заходят очень, страшно далеко.
Брошенное на пол маленькое, истерзанное, окровавленное тельце Денни Кейла.
Мрачное отвращение, переполнявшее Брайса, казалось, становилось все более густым и тягучим, погружая его рассудок в холодный туман. Обращаясь к Кейлу, он спросил:
— Вы нам говорили, что ваша жена на протяжении двух с половиной лет была заядлой курильщицей марихуаны?
— Совершенно верно.
— По моей просьбе коронер обратил особое внимание на некоторые обстоятельства, которыми обычно не принято интересоваться при вскрытиях. В частности, на состояние легких Джоанны. Она не курила не только марихуану, она вообще не курила. Легкие у нее чистые.
— Я не говорил, что она курила табак, Только марихуану, — сказал Кейл.
— И дым марихуаны, и дым обычного табака разрушающе действуют на легкие, — сказал Брайс. — У Джоанны же легкие были чистые, вообще без всяких следов воздействия дыма.
— Но я...
— Помолчите, — прервал своего клиента Робин. Он уставил длинный тонкий палец на Брайса, повращал им в воздухе и спросил:
— Была ли в ее крови «ангельская пыльца» или нет? Вот что существенно.
— Была, — ответил Брайс. — В крови была. Но она ее не курила. Джоанна, видимо, принимала ее внутрь. Очень большое количество этой «пыльцы» было обнаружено у нее в желудке.
Робин заморгал от удивления, но быстро преодолел замешательство.
— Ну вот, — сказал он, — значит, она ее все‑таки принимала. И какая разница, как именно?
— В желудке, — продолжал Брайс, — было обнаружено гораздо больше «пыльцы», чем в крови.
Кейл попытался изобразить одновременно любопытство, напряженную работу мысли и полную невинность, но даже его весьма подвижному лицу справиться с этим оказалось затруднительно.
— Значит, в желудке ее оказалось гораздо больше, чем в крови. И что же из этого следует? — спросил, нахмурившись, Боб Робин.
— "Ангельская пыльца" поглощается кровью очень быстро. Если принимать ее внутрь, то она не может оставаться в желудке долгое время. Джоанна проглотила ее столько, что могла бы свихнуться. Но эта «пыльца» не могла успеть на нее подействовать. Дело в том, что она съела эту «пыльцу» с мороженым. А мороженое сокрыло изнутри ее желудок тонкой пленкой и мешало попаданию наркотика в кровь. Во время вскрытия коронер обнаружил в желудке частично еще не переваренное мягкое шоколадное мороженое. А это означает, что «пыльца» не успела проникнуть в кровь и вызвать у Джоанны галлюцинации или заставить ее впасть в неистовую ярость. — Брайс остановился, перевел дыхание и немного помолчал. — В желудке у Денни тоже были остатки мягкого шоколадного мороженого, но без наркотика. Когда мистер Кейл говорил нам о том, что в четверг он пришел домой с работы пораньше, он забыл упомянуть, что принес домашним угощение. Полгаллона мягкого шоколадного мороженого.
Лицо Флетчера Кейла стало абсолютно бесстрастным. Похоже, он наконец исчерпал весь имевшийся у него в запасе арсенал выражений.
— В морозильнике у Кейлов мы нашли банку с остатками мороженого, — продолжал Брайс. — Мягкого, шоколадного. Мне кажется, дело происходило следующим образом, мистер Кейл. Вы разложили мороженое по тарелкам, для всех. И я думаю, тайком подсыпали в тарелку жене «ангельской пыльцы», чтобы иметь потом возможность утверждать, что она неистовствовала под влиянием наркотика. Вам не пришло в голову, что коронер сможет все это установить.
— Черт возьми, подождите минуту! — воскликнул Робин.
— А потом, когда вы стирали свою окровавленную одежду, — продолжал Брайс, обращаясь к Кейлу, — вы вымыли тарелки из‑под мороженого и убрали их, потому что, по вашей версии, когда вы пришли домой с работы, маленький Денни был уже мертв, а его мать уже свихнулась на почве наркотиков.
— Все это только предположения, — сказал Робин. — А о мотивах вы забыли? Ради Бога, зачем бы моему клиенту понадобилось совершать столь омерзительное деяние?
Пристально глядя в глаза Кейла, Брайс произнес:
— "Высокогорные инвестиции".
Лицо Кейла оставалось бесстрастным, но глаза его дрогнули.
— "Высокогорные инвестиции"? — переспросил Робин. — Что это такое?
Брайс продолжал, не отрывая взгляда от Кейла.
— В прошлый четверг, перед тем как идти домой, вы покупали мороженое?
— Нет, — категорически ответил Кейл.
— А владелец магазина на Кальдер‑стрит утверждает, что покупали.
Кейл яростно сжал зубы, и скулы у него напряглись.
— Что такое «Высокогорные инвестиции»? — снова спросил Робин.
Брайс выстрелил в Кейла следующим вопросом:
— Вам известен человек, которого зовут Джин Терр?
Кейл молчал.
— Его еще иногда называют Джитер.
— Кто это такой? — спросил Робин.
— Главарь «Хромированных дьяволов», — ответил Брайс, внимательно наблюдая за Кейлом. — Банды мотоциклистов. Джитер занимается торговлей наркотиками. Самого его поймать с поличным нам, правда, ни разу не удавалось. Но кое‑кого из членов его банды мы посадили. В связи с этим делом мы нажали на Джитера, и он вывел нас на одного из своих людей, который признался, что мистер Кейл регулярно покупал у него марихуану. Мистер, не миссис Кейл. Она никогда ничего не покупала.
— И кто это говорит? — возмутился Робин. — Рокер! Подонок! Торговец наркотиками! Как можно верить показаниям такого свидетеля?!
— По имеющейся у нас информации, мистер Кейл покупал в прошлый четверг не только марихуану. Он покупал и «ангельскую пыльцу». Человек, который продал ему все это, готов дать показания в суде в обмен на то, что его не будут преследовать по закону.
Со звериной быстротой и внезапностью Кейл вскочил, схватил стоявший рядом с ним пустой стул, запустил его через стол в Брайса Хэммонда и кинулся к выходу.
В то мгновение, когда стул еще был в воздухе, Брайс уже бросился за убегавшим, поэтому стул пролетел мимо головы шерифа, не причинив ему никакого вреда, и грохнулся на пол позади него. Брайс в этот момент огибал стол.
Ударом ноги Кейл распахнул дверь и выскочил в коридор.
Брайс отставал от него всего на четыре шага.
Тал Уитмен слетел с подоконника так, словно его снесло оттуда взрывом, и сейчас мчался на шаг позади Брайса, крича во все горло.
Выскочив в коридор, Брайс увидел, что Флетчер Кейл несется по направлению к желтой входной двери, находившейся от него примерно в двадцати футах. Он припустился вдогонку за этим сукиным сыном.
Кейл с разбега налетел на ручку и распахнул металлическую дверь.
В следующее мгновение, когда Кейл уже заносил ногу через порог, собираясь выскочить на посыпанную щебнем стоянку возле полицейского участка, Брайс настиг его.
Чувствуя, что Брайс уже у него за спиной, Кейл с невероятной быстротой и гибкостью развернулся и выбросил вперед свой огромный кулак.
Брайс увернулся от удара и сам влепил кулаком по твердому и плоскому животу Кейла, а потом со всего маху ударил его по шее.
Кейл отшатнулся назад, прижав руки к горлу, кашляя и ловя ртом воздух.
Брайс двинулся на него.
Но Кейлу досталось не так сильно, как он притворялся. Он прыгнул навстречу Брайсу и крепко зажал его своей железной хваткой.
— Ах ты гад! — рычал Кейл, брызжа слюной.
Его серые глаза были широко раскрыты, рот свирепо оскален, во всем его облике появилось что‑то волчье.
Руки Брайса оказались прижатыми к телу, и, хотя он и сам был достаточно силен, вырваться из тисков Кейла не мог. Так, вместе, борясь друг с другом, они сделали несколько шагов назад, споткнулись и грохнулись, причем Кейл очутился наверху. Голова Брайса больно ударилась о мостовую, и на мгновение ему почудилось, что он вот‑вот потеряет сознание.
Кейл ударил его, но не очень сильно, потом вдруг скатился с него и быстро пополз на карачках куда‑то в сторону.
С трудом прогоняя возникшую у него перед глазами темную пелену и удивляясь, что Кейл почему‑то не воспользовался преимуществом, которое имел, Брайс перевернулся и встал на четвереньки. Он потряс головой — и тут увидел, куда устремился его противник.
За револьвером.
Он лежал на щебенке в нескольких ярдах от них, мрачно поблескивая в желтоватом свете натриевых ламп.
Брайс схватился за кобуру. Пустая. Валявшийся на земле револьвер был его собственным. По‑видимому, когда шериф упал, револьвер выскользнул из кобуры и отлетел в сторону.
Рука убийцы сомкнулась на оружии.
В этот момент Тал Уитмен изо всей силы ударил Кейла сзади по шее полицейской дубинкой и тот свалился без сознания прямо на револьвер.
Присев с ним рядом, Тал перевернул Кейла на спину и проверил его пульс.
Держась за собственный раскалывающийся затылок, Брайс, прихрамывая, подковылял к ним.
— Как он, Тал? Цел?
— Вполне. Через пару минут оклемается. — Уитмен подобрал револьвер Брайса и поднялся.
— Я тебе обязан, Тал, — поблагодарил Брайс, принимая из его рук оружие.
— Чепуха. Как твоя голова?
— Пройдет. На этот раз повезло.
— Я не ожидал, что он бросится удирать.
— Я тоже не ожидал, — сказал Брайс. — Такие люди, когда их по‑настоящему припрешь, обычно становятся все спокойнее, хладнокровнее и осторожнее.
— Ну, этот, видимо, решил, что для него уже все кончено.
В дверях полицейского участка стоял Боб Робин, с ужасом глядел на них и молча качал головой.

* * *

Некоторое время спустя, когда Брайс Хэммонд уже сидел за столом, заполняя бланки, в которых Флетчеру Кейлу предъявлялось обвинение в совершении двух предумышленных убийств, в открытую дверь его комнаты постучал Боб Робин. Брайс поднял голову.
— Ну что, адвокат, как ваш клиент?
— С ним все в порядке. Но он уже больше не мой клиент.
— Вот как? Это было его решение или ваше?
— Мое. Я не могу вести дела клиента, который лжет мне буквально во всем. Не люблю, когда из меня делают дурака.
— Так что, ему прямо сейчас потребуется другой адвокат?
— Нет. Он намерен просить у судьи общественного защитника, когда ему будет предъявлено обвинение.
— Это будет завтра утром, первым делом.
— Не теряете даром времена, а?
— Только не с этим типом, — ответил Брайс.
— Правильно, — кивнул Робин. — Это очень мерзкий тип, Брайс. — Робин помолчал, а затем негромко произнес: — Знаете, я на целых пятнадцать лет отошел от католической веры. Я уже давным‑давно решил для себя, что ангелов, чертей, чудес и тому подобного не существует. Я считал себя слишком образованным человеком, чтобы верить в то, будто Зло — Зло с заглавной буквы — ходит по миру на козлиных копытах. Но сейчас здесь, в камере, Кейл вдруг окрысился на меня и заявил: «Ничего они со мной не сделают. Меня не сломить. Никому. Я из этого выпутаюсь». А когда я предостерег его против чрезмерного оптимизма, он сказал: «Я таких, как вы, не боюсь. И никаких убийств я не совершал. Я просто избавился от мусора, который отравлял мне жизнь».
— Господи Иисусе, — проговорил Брайс.
Они помолчали оба. Потом Робин вздохнул.
— А что все‑таки такое эти «Высокогорные инвестиции»? Как они связаны с мотивами его преступления? — спросил он.
Но прежде чем Брайс успел ответить, в комнату торопливо вошел Тал Уитмен.
— Брайс, можно тебя на пару слов? — Он взглянул на Робина. — Если можно, наедине.
— Конечно, — проговорил Робин.
Адвокат вышел, Тал прикрыл за ним дверь.
— Брайс, ты знаешь доктора Дженифер Пэйдж?
— Она некоторое время тому назад открыла кабинет в Сноуфилде.
— Точно. Но что она за человек, ты знаешь?
— Я с ней незнаком. Слышал, правда, что она неплохой врач. Жители этих маленьких горных деревушек теперь довольны, что им не надо больше ездить к врачам в Санта‑Миру.
— Я тоже с ней незнаком. Я престо хотел спросить... может быть, до тебя доходило... не выпивает ли она. Я хочу сказать... не пьет ли?
— Нет, я ничего подобного про нее ее слышал. А что? Что случилось?
— Она позвонила пару минут назад. Говорит, что в Сноуфилде произошла катастрофа.
— Катастрофа? Какая катастрофа?
— Она говорит, что не знает.
— А когда ты с ней разговаривал, у нее не было истерики? — спросил, помолчав немного, Брайс.
— Голос звучал испуганно, это верно. Но истерики не было. Она хочет говорить непременно с тобой, никому другому не хочет ничего говорить. Она сейчас на третьем канале.
Брайс потянулся к трубке телефона.
— И еще кое‑что, — проговорил Тал, озабоченно морща лоб.
Брайс положил руку на трубку, но не снял ее.
— Она мне сказала... — проговорил Тал. — Я просто не могу этому поверить... Она сказала...
— Ну?
— Она сказала, что там все мертвы. Весь Сноуфилд. По ее словам, единственные, кто там пока живы, это она сама и ее сестра.

10
Сестры и полицейские

Дженни и Лиза выбрались из дома Оксли тем же путем, каким попали туда: через окно.
Ночь становилась все холоднее. И опять подул ветер.
Они поднялись в гору по Скайлайн‑роуд, дошли до дома Дженни и прихватили там жакетки, чтобы было не так холодно.
Потом опять спустились вниз и вернулись в полицейский участок. Прямо перед ним, на тротуаре, к бордюрному камню была привинчена деревянная скамья, и они уселись на нее в ожидании, пока придет помощь из Санта‑Миры.
— Как ты думаешь, когда они сюда доберутся? — спросила Лиза.
— Ну, до Санта‑Миры отсюда больше тридцати миль, причем по горной дороге с массой крутых поворотов. А кроме того, они должны еще принять особые меры предосторожности. — Дженни посмотрела на свои часы. — Думаю, они здесь будут минут через сорок пять. Самое большее через час.
— Ого!
— Это не так долго, голубушка.
Лиза подняла воротник хлопчатобумажной, отделанной шерстяной с начесом тканью, жакетки.
— Дженни, когда в доме Оксли зазвонил телефон и ты сняла трубку...
— Да?
— Кто тогда звонил?
— Никто.
— А что ты слышала?
— Ничего, — солгала Дженни.
— Судя по выражению твоего лица, я подумала, что тебе кто‑нибудь угрожал или говорил что‑то очень неприятное, нехорошее.
— Ну конечно, я была очень встревожена и расстроена. Когда он зазвонил, я подумала, что телефоны заработали. Но когда я сняла трубку и услышала все ту же гробовую тишину, я... во мне как будто что‑то сломалось. Вот и все.
— А потом в трубке раздался гудок?
— Да.
«Наверное, она мне не верит, — подумала Дженни. — Считает, что я стараюсь оградить ее от чего‑то. Что я, разумеется, и делаю. Но как передать ей ощущение, что на другом конце провода было тогда какое‑то неимоверное зло? Я и сама‑то пока еще не понимаю, в чем тут дело. Кто или что слушал тогда меня по телефону? Почему он — или оно — в конце концов позволило мне позвонить?»
По улице ветром пронесло клочок бумаги. За исключением этого, все остальное было неподвижно.
По луне скользнуло и прошло легкое облачко.
Помолчав немного, Лиза сказала:
— Дженни, если со мной сегодня ночью что‑нибудь случится...
— Ничего с тобой, голубушка, не случится.
— Но если все‑таки случится, — настойчиво повторила Лиза, — я хочу, чтобы ты знала, что я... ну... честное слово, горжусь тем, что у меня такая сестра.
Дженни обняла девочку за плечи, и они еще теснее прижались друг к другу.
— А жаль, сестренка, что все эти годы мы с тобой так редко виделись.
— Ты же ведь не могла чаще приезжать домой, — ответила Лиза. — Я понимаю, как трудно тебе приходилось. Я прочла десятка два книг о том, через что приходится пройти, прежде чем стать врачом. Я всегда знала, какой груз лежит у тебя на плечах и о скольком тебе приходится думать и беспокоиться.
— Ну, все‑таки я бы могла приезжать и почаще, — проговорила Дженни.
Иногда она действительно могла бы приехать, но не делала этого, потому что не могла выносить молчаливого обвинения и укора, которые читала в грустных глазах матери; обвинения тем более задевавшего ее, что оно ни разу не было высказано вслух: «Ты убила отца, Дженни. Ты разбила его сердце, и это его убило».
— И мама тоже всегда тобой очень гордилась, — сказала Лиза.
Это заявление не просто удивило Дженни. Оно потрясло ее.
— Мама всегда веем рассказывала, что ее дочь врач, — улыбнулась при воспоминании об этом Лиза. — Иногда мне казалось, что ее друзья по бридж‑клубу выставят ее за дверь, если она скажет еще хоть слово о тебе, твоих хороших отметках и стипендиях.
— Ты это серьезно? — Дженни часто заморгала.
— Конечно, серьезно.
— Но разве мама не...
— Не что? — переспросила Лиза.
— Ну... разве она никогда ничего не говорила о... об отце? Он умер двенадцать лет тому назад.
— Да, я знаю. Он умер, когда мне было два с половиной года, — Лиза наморщила лоб. — Но какое это имеет отношение?...
— Ты ни разу не слышала, чтобы мама винила меня?
— Винила тебя в чем?
Но прежде чем Дженни успела ответить, Сноуфилд стал еще больше походить на погруженное в могильную тишину и спокойствие кладбище. В городе внезапно погасли все огни.

* * *

Три полицейские машины, сверкая красными мигалками, выехали из Санта‑Миры и направились мимо погруженных в ночную темень и тишину холмов в сторону высоких гор Сьерры, склоны которых были сейчас залиты лунным светом.
За рулем самой первой машины в этой идущей на большой скорости колонне был Тал Уитмен, рядом с ним сидел шериф Хэммонд. На заднем сиденье расположились два помощника шерифа — Горди Брогэн и Джейк Джонсон.
Горди был в состоянии панического страха.
Он знал, что внешне ничем не выдает этот страх, и радовался хотя бы этому. Внешне он производил впечатление человека, который вообще не умеет бояться. Он был высок, крупного телосложения, широк в кости и мускулист. Руки у него были большие, как у профессионального баскетболиста, и сильные. Казалось, он может одним щелчком прибить любого, кто станет ему досаждать. У него было довольно красивое лицо, и он это знал: женщины не раз говорили ему об этом. Но оно в то же время казалось грубым и мрачным, а тонкие губы придавали его рту жестокое выражение. Впечатление от его внешности лучше всех выразил Джейк Джонсон, сказавший как‑то: «Горди, когда ты хмуришься, то кажешься человеком, который ест на завтрак живых цыплят».
И все‑таки, несмотря на столь свирепый внешний вид, Горди Брогэн был сейчас панически напуган. Страх у него вызывала не опасность заразиться неизвестной болезнью или отравиться. Шериф перед выездом предупредил: есть вероятность того, что жителей Сноуфилда убили не микробы и не яды, но какие‑то люди. И теперь Горди боялся, что, впервые за все восемнадцать месяцев службы в полиции, ему придется воспользоваться оружием. Боялся, что придется стрелять в кого‑нибудь, чтобы спасти свою жизнь, жизнь другого полицейского или потенциальной жертвы.
Он был уверен, что не сможет этого сделать.
Он открыл в себе эту опасную слабость пять месяцев тому назад, когда выезжал на вызов, поступивший из магазина спортивных принадлежностей Доннера. Здоровый парень по имени Лео Сайпс, бывший работник этого магазина, разозленный тем, что его оттуда выгнали, заявился в магазин через две недели после увольнения, избил управляющего, сломал руку сотруднику, которого взяли на его место, и принялся крушить все вокруг. К тому моменту, когда Горди появился на месте происшествия, Лео Сайпс — высокий, тупой и пьяный — был занят тем, что топором, каким обычно пользуются лесорубы, бил и разносил вдребезги выставленные на прилавках товары. Уговорить его сдаться Горди не удалось. А когда Сайпс, размахивая топором, бросился на него самого, Горди вытащил револьвер. Тогда‑то он и обнаружил, что не в состоянии заставить себя воспользоваться оружием. Указательный палец, которым надо было нажать на спуск, внезапно окаменел и перестал его слушаться. Горди пришлось засунуть оружие назад и пойти на риск рукопашной схватки с Сайпсом. Каким‑то чудом ему удалось тогда отнять у этого балбеса топор.
Сейчас, пять месяцев спустя, Горди сидел на заднем сиденье патрульной машины, прислушивался краем уха к разговору Джейка Джонсона и шерифа Хэммонда, а живот у него сводило судорогой при одной мысли о том, что может причинить человеку полая внутри пуля сорок пятого калибра. Она в самом прямом смысле слова способна снести ему голову. Может превратить плечо в кашу из разорванных тканей и разбитых на длинные корявые иглы костей. Разворотить грудную полость, разметав на кусочки сердце и все, что попадется ей на пути. Оторвать ногу, если попадет в коленную чашечку, или превратить лицо человека в сплошное кровавое месиво. Горди Брогэн, да поможет ему Всевышний, был просто‑напросто неспособен причинить кому бы то ни было подобные увечья.
В этом‑то и заключалась его самая большая слабость. Он знал, что некоторые люди назвали бы его неспособность выстрелить в другого человека не слабостью, но признаком морального превосходства. Он, однако, понимал и то, что такие рассуждения оказываются не всегда верны. Бывают ситуации, когда выстрелить в другого — это и значит совершить моральный поступок. Офицер полиции приносит присягу в том, что будет защищать людей. И если он не способен выстрелить, когда применение оружия явно оправданно и необходимо, то это уже не слабость, а слабоумие, пожалуй, даже грех.
На протяжении последних пяти месяцев, после того случая в магазине спорттоваров, Горди везло. Ему пришлось всего несколько раз выезжать на вызовы, связанные с применением насилия. По счастью, ему удавалось смирять нарушителей угрозами, кулаками, дубинкой, на худой конец предупредительными выстрелами в воздух. Один раз, когда стрельба по преступнику была неизбежной, другой полицейский, Фрэнк Отри, выстрелил раньше и тем избавил Горди от непосильной задачи — нажать на спусковой крючок.
Но сейчас в Сноуфилде произошло что‑то невообразимо страшное. А Горди хорошо знал по опыту, что насилию часто приходится противопоставлять встречное насилие.
Револьвер, болтавшийся в кобуре у него на бедре, весил, казалось, тысячу тонн.
Горди думал о том, что приближается момент, когда его слабость обнаружится и станет известна всем. Думал, что, возможно, сегодня ночью он погибнет, — а быть может, его слабость станет причиной бессмысленной гибели кого‑то еще.
Он истово молился про себя, чтобы суметь справиться с этим наваждением. Безусловно, должно существовать какое‑то решение, позволяющее человеку быть по природе своей мирным, по при этом обладать достаточной силой воли и характера, чтобы суметь защитить самого себя, своих друзей а других людей — таких же, как он сам...
Сверкая ярко‑красными мигалками, три бело‑зеленые полицейские машины забирались по серпантину шоссе все выше в темные ночные горы, все ближе к самым их вершинам, блестевшим под лунным светом так, что со стороны могло показаться, будто там, наверху, уже выпал первый в этом сезоне снег.
Горди Брогэн был в состоянии панического страха.

* * *

Уличные фонари и все другие огни погасли, и городок погрузился в кромешную тьму.
Дженни и Лиза вскочили с деревянной скамейки.
— Что случилось?
— Тссс! — прервала ее Дженни. — Слушай!
Но вокруг стояла все та же абсолютная тишина.
Ветер затих, как будто тоже испугался наступившей в городке темноты. Лес молчал, и ветви деревьев висели неподвижно, как старая одежда в шкафу.
«Слава Богу, что хоть луна светит», — подумала Дженни.
С колотящимся вовсю сердцем она обернулась и принялась внимательно рассматривать все, что их окружало. Полицейский участок. Небольшое кафе. Магазинчики. Жилые дома.
Тени лежали на входных дверях всех домов, настолько густые тени, что было невозможно сказать, открыты эти двери или заперты — или именно в этот момент потихоньку открываются и выпускают на темные ночные улицы страшных, раздувшихся, каким‑то дьявольским образом восставших мертвецов.
«Прекрати! — подумала Дженни. — Мертвецы не оживают».
Взгляд ее остановился на воротах крытого служебного проезда между полицейским участком и магазином сувениров. Проезд этот в точности напоминал тот мрачный узкий туннель, что находился рядом с булочной Либерманов.
Не прячется ли что‑нибудь и здесь тоже? И может быть, сейчас, когда погас свет, оно неумолимо подбирается там, внутри, поближе к воротам, готовясь выскочить прямо на темный тротуар?
Опять этот первобытный страх.
Это ощущение присутствия Зла.
Этот суеверный ужас.
— Пойдем, — сказала она Лизе.
— Куда?
— На улицу. Там на нас ничто не нападет...
— ...так, что мы его даже не увидим, — докончила, сразу все поняв, Лиза.
Они вышли на самую середину освещенной лунным светом мостовой.
— Сколько еще до приезда полиции? — спросила Лига.
— Минут пятнадцать‑двадцать, не меньше.
В этот момент во всем городке внезапно зажегся свет. Яркий электрический поток ослепил их — и тут же снова настала темнота.
Дженни подняла револьвер — растерянно, не зная, в какую сторону его направить.
В горле у нее будто застрял сухой комок страха, рот мгновенно пересох.
Над всем Сноуфилдом пронесся вдруг громкий и ужасный, резкий и отвратительный вой.
Дженни и Лиза завопили от страха, резко обернулись, наткнувшись друг на друга, а затем принялись лихорадочно оглядываться по сторонам, пытаясь разглядеть хоть что‑нибудь во мраке, лишь чуть‑чуть разбавленном лунным светом.
Опять наступила полная тишина.
Потом опять раздался такой же вой.
Снова тишина.
— Что это? — спросила Лиза.
— Пожарная сирена!
Звук раздался снова: короткое, разрывающее уши завывание, донесшееся с восточной стороны Сент‑Мориц‑уэй, оттуда, где располагалось депо добровольной пожарной дружины Сноуфилда.
Вам‑м‑м!
Дженни опять подскочила от неожиданности и обернулась.
Бам‑м‑м! Бам‑м‑м!
— Церковный колокол, — сказала Лиза.
— Это в католической церкви, в западной части Вейл‑лэйн.
Колокол прозвонил еще раз, и его громкий, глубокий и скорбный звук отозвался дребезжанием стекол во всех темных окнах погруженной во мрак Скайлайн‑роуд, во всех не видных сестрам окнах по всему мертвому городку.
— Чтобы звонил колокол, кто‑то должен тянуть за канат, — проговорила Лиза. — А чтобы завыла сирена, надо нажать кнопку. Так что кто‑то здесь есть, кроме нас с тобой.
Дженни ничего ей не ответила.
Снова подала голос сирена: взвыла и затихла, еще раз взвыла и затихла. Потом опять зазвонил колокол. Потом колокол и сирена зазвучали одновременно — и еще раз, еще и еще, как бы возвещая о пришествии кого‑то чрезвычайно важного.

* * *

Ночной пейзаж в горах, по дороге на Сноуфилд, был выдержан исключительно в черных и серебристо‑лунных тонах. Лес, чуть в отдалении от дороги, казался скоплением мрачных силуэтов и черных теней, среди которых в слабом лунном свете то здесь, то там не столько были видны, сколько угадывались белесые вкрапления листьев и иголок.
С этим пейзажем резко контрастировали кроваво‑красные отблески вращающихся мигалок, установленных на крышах трех «фордов», надписи и гербы на передних дверцах которых свидетельствовали об их принадлежности полицейскому департаменту округа Санта‑Мира.
Вторую машину вел помощник шерифа Фрэнк Отри; на переднем сиденье рядом с ним, ссутулившись и сползая вниз, сидел Стю Уоргл.
Фрэнк Отри был строен, жилист, с аккуратно подстриженными темными волосами, в которых уже проглядывала седина. Черты его лица были четки и экономны, словно в тот день, когда Бог создавал генетическую линию Фрэнка, он не был расположен ничего тратить зря. Карие глаза под узкими, слегка изогнутыми бровями; узкий патрицианский нос; рот, не чересчур маленький, но и не слишком большой; небольшие уши, почти без мочек, плотно прижатые к голове. Усы Фрэнка были подстрижены и ухожены самым тщательнейшим образом.
Полицейскую форму он носил именно так, как предписывали правила: черные ботинки были начищены до зеркального блеска; складка на широких коричневых брюках заглажена, как бритва; кожаный пояс и кобура вычищены и блестели от ланолина; коричневая сорочка всегда свежая и накрахмаленная.
— Мать его, это же нечестно, — пробурчал Стю Уоргл.
— Командиру не обязательно быть честным. Достаточно, чтобы он был прав, — ответил Фрэнк.
— Это какому еще командиру? — раздраженным, ворчливым тоном спросил Уоргл.
— Шерифу Хэммонду. Ты же о нем говоришь?
— Я его командиром не считаю.
— И тем не менее он командир, — возразил Фрэнк.
— Сукин он сын, — проворчал Уоргл. — Готов меня со свету сжить.
Фрэнк ничего не ответил.
До того как он пришел на работу в полицию округа, Фрэнк Отри был профессиональным армейским офицером. В возрасте сорока четырех лет, после двадцати пяти лет безупречной службы в армии, он вышел в отставку и вернулся в Санта‑Миру — городок, в котором родился и вырос. Он намеревался открыть здесь какое‑нибудь небольшое дело, чтобы подрабатывать к пенсии и просто чем‑то заниматься, по так и не смог подыскать ничего подходящего. Постепенно он стал осознавать, что для него не имеет смысла и не кажется привлекательной никакая работа, где нет необходимости носить форму, командовать и подчиняться, нет элементов физического риска и ощущения того, что, выполняя ее, ты служишь обществу. Три года назад, в сорокашестилетнем возрасте, он поступил на работу в полицию и, несмотря на то, что здесь он был рядовым полицейским, а не майором, как в армии, с тех пор чувствовал себя счастливым.
Если точнее, то счастливым он себя чувствовал всегда, за исключением тех дней — обычно за месяц их набиралась неделя, — когда ему выпадало дежурить в паре со Стю Уорглом. Уоргл был невыносим. Фрэнк терпел его только потому, что оттачивал на нем свою способность сохранять хладнокровие и выдержку.
Уоргл был разгильдяем. Волосы у него нередко бывали грязные. Когда он брился, то всегда оставлял на лице островки невыбритой щетины. Форма на нем была вечно измятая, ботинки он вообще никогда не чистил. У него был слишком широкий зад, чересчур широкие бедра, и вообще весь он как‑то неприятно расширялся книзу.
Уоргл был тупицей. У него начисто отсутствовало чувство юмора. Он ничего не читал, ничего не знал, однако всегда имел непоколебимую точку зрения по любым вопросам текущей политической и общественной жизни.
Уоргл был ничтожеством. В свои сорок пять лет он все еще ковырял в носу, не смущаясь ничьим присутствием. Он мог с апломбом рыгать, выпускать газы, издавать другие неприличные звуки.
Не меняя своей раскоряченной позы, Уоргл произнес:
— Мое дежурство заканчивается в десять часов. В десять, черт побери! И Хэммонд поступил нечестно, что потащил меня в этот Сноуфилд. А у меня там уже все было на мази.
Фрэнк не клюнул на крючок и не спросил, с кем там у Уоргла намечалось свидание. Сосредоточившись на дороге, он продолжал вести машину, искренне надеясь, что Уоргл не станет рассказывать, кто это у него там «был на мази».
— Официанточка из этого ресторана, «Для тех, кто торопится», — проговорил Уоргл. — Возможно, ты ее видел. Такая блондиночка. Зовут Беатриса. Там ее кличут Во.
— Я туда редко заезжаю, — сказал Фрэнк.
— А‑а. Да, так вот, мордашка у нее очень даже ничего. И все остальное тоже. В общем, фигурка что надо. Есть малость лишнего веса, но малость. А она считает, что слишком толстая и некрасивая. Неуверенная в себе, понимаешь? Если правильно подойти, если поиграть на ее сомнениях, понимаешь, а потом сказать ей, что ты ее все равно хочешь, пусть даже она немного и толстовата, — да она тогда все для тебя сделает. Все, понимаешь?
И он расхохотался, словно сказал что‑то очень смешное.
Фрэнку захотелось врезать этому подонку по физиономии. Но он сдержался.
Уоргл был женоненавистником. Он обычно говорил о женщинах как о существах низших. Мысль о том, что с ними можно быть счастливым, жить одной жизнью, делиться самыми сокровенными мыслями или же что женщину можно любить, лелеять, восхищаться ею, уважать, ценить за ее мудрость, прозорливость, чувство юмора, — подобные представления были абсолютно чужды Стю Уорглу.
Фрэнк Отри, напротив, был вот уже двадцать шесть лет женат на своей симпатичной Рут. Он обожал ее. И хотя сознавал, что думать так — это проявление эгоизма, но иногда молился о том, чтобы ему выпало умереть первому и не пришлось бы жить без Рут.
— Этот Хэммонд, мать его, явно хочет меня допечь. Вечно он ко мне придирается.
— По поводу чего?
— Всего. И форма моя ему не нравится. И то, как я пишу донесения. Он мне тут заявил, что я должен изменить свое отношение к службе. Отношение мое ему, видишь ли, не нравится! Он меня хочет допечь, но ничего у него не выйдет. Еще пять лет оттрублю, и будет у меня тридцать лет выслуги и соответствующая пенсия, понимаешь? Не выйдет у этого сукина сына лишить меня моей пенсии. Он меня из полиции не выживет!
Почти два года тому назад избиратели Санта‑Миры проголосовали за то, чтобы ликвидировать свою городскую полицию, передав ее обязанности в городе департаменту окружного шерифа. Так они выразили доверие Брайсу Хэммонду, отлично поставившему работу полиции округа. Но при этом было выдвинуто одно условие: никто из бывших городских полицейских не должен лишиться ни работы, ни выслуги лет перед пенсией. Это означало, что все они должны были перейти на работу в полицию округа. Вот почему Брайс Хэммонд не мог избавиться от Стюарта Уоргла.
Они подъехали к повороту на Сноуфилд.
Фрэнк взглянул в зеркало заднего вида и увидел, что третья машина отделилась от колонны. Как они и договаривались, машина встала поперек дороги на Сноуфилд, заблокировав подъезд к городку.
Машина шерифа Хэммонда продолжала двигаться по направлению к Сноуфилду, и Фрэнк последовал за ней.
— А зачем, черт возьми, мы везем воду? — спросил Уоргл.
Три пятигаллонных канистры воды стояли на полу машины вдоль заднего сиденья.
— Вода в Сноуфилде может быть заражена, — ответил Фрэнк.
— А для чего мы набили полный багажник еды?
— Возможно, продукты там тоже нельзя использовать.
— Не верю, что там все вымерли.
— Шериф не смог дозвониться в наш участок, Полу Хендерсону.
— Ну и что? Пол Хендерсон подонок.
— Докторша, которая оттуда звонила, сказала, что Пол Хендерсон мертв, как и все остальные...
— О Господи, да эта докторша чокнутая или наклюкалась. Да и какая она докторша? Чтобы женщина была врачом?! Она, наверное, только через постель всего этого и добилась.
— Что?
— Ни одна баба не способна честно выучиться на доктора!
— Уоргл, ты не перестаешь меня удивлять.
— А чем я тебе‑то на хвост наступил? — спросил Уоргл.
— Ладно. Оставим это.
Уоргл рыгнул.
— Я все‑таки не верю, что все они там померли.
Еще одним недостатком Стю Уоргла было полное отсутствие воображения.
— Дерьмо. Сплошное дерьмо. А у меня там уже все было на мази.
Фрэнк Отри, напротив, был наделен очень хорошим воображением. Возможно, даже слишком хорошим. И сейчас, когда они поднимались все выше в горы и уже проехали знак «ДО СНОУФИЛДА — 3 МИЛИ», его воображение работало, как хорошо смазанная машина. У него было очень неприятное ощущение — предчувствие? подозрение? — что они въезжают прямиком в Ад.

* * *

Сирена на пожарном депо взвыла снова.
Церковный колокол зазвонил все чаще и чаще.
Городок захлестнула оглушительная какофония.
— Дженни! — закричала Лиза.
— Смотри во все глаза! Следи, нет ли какого движения!
Но улицу заполняли, переплетаясь друг с другом, тысячи мрачных теней, и разглядеть среди них что‑либо не было никакой возможности.
Непрерывно выла сирена, отчаянно трезвонил колокол, и в довершение всего в городке замигал свет. Уличные фонари, освещение в домах и в витринах магазинов — все это стало включаться и выключаться с такой скоростью, что от непрерывных вспышек закружилось и замельтешило в глазах. Скайлайн‑роуд замелькала, как кадры в кино: дома словно бы подпрыгнули ближе к улице, потом отскочили обратно, снова скакнули вперед; тени заплясали, как сумасшедшие.
Дженни, держа револьвер прямо перед собой, повернулась и сделала полный оборот.
Но если что‑то и подбиралось к ним под прикрытием этой световой свистопляски, то разглядеть она все равно ничего не смогла бы.
«А что, если, когда шериф приедет, — подумала Дженни, — он обнаружит посередине улицы лишь две отрезанные головы? Мою и Лизы».
Церковный колокол звонил непрерывно, как сумасшедший, и гул его становился все громче и громче.
Вой сирены становился все выше, от него сводило скулы, начинали болеть зубы и ныть жести. Казалось чудом, что до сих пор от него не разлетелось ни одно окно.
Лиза зажала уши руками.
Револьвер в руке у Дженни прыгал во все стороны. Держать его неподвижно у нее не было сил.
Все прекратилось так же внезапно, как началось. Смолкла сирена. Перестал гудеть колокол. Освещение зажглось и уже больше не гасло.
Дженни быстро пробежала взглядом по улице, ожидая, что сейчас должно произойти что‑то еще, что‑то гораздо худшее.
Но ничего не случилось.
В городке опять все было тихо и спокойно, как на кладбище.
Неизвестно откуда снова налетел ветерок, и деревья дружно и ритмично закачались, словно пританцовывая под музыку эфира, недоступную обычному человеческому слуху.
Лиза потрясла головой, словно стряхивая с себя какое‑то наваждение, и сказала:
— Такое впечатление, будто... нас пытались напугать, понарошку... дразнили нас.
— Да, дразнили, — согласилась Дженни. — И у меня тоже было такое впечатление.
— Играли с нами.
— Как кошка с мышкой, — тихо добавила Дженни.
Они стояли посередине погруженной в тишину улицы и не двигались с места, боясь, что, если опять сядут на скамейку возле полицейского участка, это может снова вызвать колокольно‑сиренную какофонию.
И тут они услышали низкий рокот. На какое‑то мгновение желудок у Дженни судорожно сжался, и она снова подняла револьвер, хотя и не видела вокруг себя ничего такого, по чему требовалось бы стрелять. Потом она поняла, что это за звук: так шумит мотор круто поднимающейся в гору машины.
Она обернулась и стала смотреть вдоль улицы. Шум моторов становился все сильнее. И вот из‑за поворота у самого въезда в городок появилась машина.
На крыше у нее сверкали красные мигалки. Значит, полиция. За первой полицейской машиной шла еще одна.
— Слава Богу! — воскликнула Лиза.
Дженни взяла сестру под руку, они отошли с мостовой на тротуар и встали перед полицейским участком.
Две бело‑зеленые патрульные машины медленно проехали по пустынной улице и остановились под углом к тротуару прямо напротив деревянной скамьи. Их двигатели смолкли одновременно, и над всем Сноуфилдом снова повисла ночная тишина, так похожая на кладбищенское молчание.
Из первой машины вышел довольно красивый негр в форме помощника шерифа. Дверцу он оставил открытой. Он посмотрел на Дженни и Лизу, но ничего не сказал им: его внимание сразу же привлекла сверхъестественно тихая улица, на которой не было видно ни одного человека.
С другой стороны этой же машины, с переднего сиденья, выбрался еще один полицейский. Его песочного цвета волосы были растрепаны, глаза из‑под тяжелых век смотрели так, что казалось, он вот‑вот уснет. Он был не в форме — серые широкие брюки, бледно‑голубая рубашка, темно‑синий нейлоновый пиджак, — но к пиджаку был приколот полицейский знак.
Из подъехавших машин вышли еще четверо. Все долго стояли молча, не говоря ни слова, скользя взглядом по притихшей улице, домам и магазинам.
И пока ничто не нарушало это странное, затянувшееся молчание, у Дженни возникло леденящее душу предчувствие, к которому она отказывалась прислушаться. Она была уверена — она чувствовала, нет, знала наверняка, — что не все из них выберутся отсюда живыми.

11
Рекогносцировка

Брайс опустился на одно колено рядом с телом Пола Хендерсона.
Остальные семеро — его подчиненные, доктор Пэйдж и Лиза — сгрудились перед деревянной загородкой, в посетительской части полицейского участка Сноуфилда. Перед лицом Смерти все молчали.
Пол Хендерсон был при жизни хорошим и добропорядочным человеком, и смерть его казалась всем бессмысленной и ужасной.
— Доктор Пэйдж? — позвал Брайс.
Она присела на корточки по другую сторону трупа:
— Да?
— Вы не переворачивали тело?
— Як нему даже не прикасалась, шериф.
— Крови не было?
— Все было так, как вы видите. Никакой крови.
— Рана может быть на спине, — сказал Брайс.
— Даже если она там, на полу все равно должна быть кровь.
— Наверное. — Он посмотрел прямо в ее удивительные глаза — зеленые с золотыми крапинками. — При других обстоятельствах я бы не стал трогать тело до приезда коронера. Но это особый случай. Надо его перевернуть.
— Не знаю, вполне ли безопасно дотрагиваться до него.
— Кому‑то же придется это сделать, — ответил Брайс.
Доктор Пэйдж поднялась, и все отступили на пару шагов назад.
Брайс приложил руку к багрово‑черному, искаженному лицу Хендерсона.
— Кожа еще немного теплая, — удивленно произнес он.
— Мне кажется, они все умерли очень недавно, — сказала доктор Пэйдж.
— Но тело не может обесцветиться и вздуться всего за какие‑то два часа, — проговорил Тал Уитмен.
— И тем не менее с этими телами именно так и произошло, — ответила доктор.
Брайс перевернул труп спиной вверх. Никакой раны.
Полагая, что на черепе может быть повреждение, Брайс запустил пальцы в густые волосы покойного и ощупал кости головы. Если его кто‑то ударил по голове сзади... Но нет, эта версия тоже не годилась. Череп был совершенно цел.
Брайс поднялся на ноги.
— Доктор, эти две отрезанные головы, о которых вы говорили... Может быть, пойдем посмотрим на них?
— А не мог бы кто‑нибудь из ваших людей остаться здесь с моей сестрой?
— Я понимаю ваши чувства, — ответил Брайс. — Но, по‑моему, мне лучше не разбивать своих людей. Возможно, числом здесь не возьмешь, а, с другой стороны, всем вместе как‑то безопаснее.
— Ничего, я пойду, — заверила сестру Лиза. — Я бы все равно здесь не осталась.
Смелая девочка. Она и ее старшая сестра с самого начала заинтересовали Брайса Хэммонда. Обе были бледны, в их глазах еще читались пережитые ими потрясение, страх и ужас, но обе держались намного лучше, чем абсолютное большинство людей на их месте — в условиях столь странных, неожиданных, кошмарных.
Они вышли из полицейского участка, и сестры повели всю группу к булочной.
Брайсу почти не верилось, что всего несколько часов назад Сноуфилд был еще обычным, занятым своими повседневными делами городком. Сейчас он напоминал какой‑нибудь давно уже мертвый, выжженный временем и иссушенный ветрами древний город, затерянный где‑то в пустыне на самом краю света, куда уже и ветер‑то стал забывать дорогу. Казалось, что окутавшая все тишина висит здесь уже бессчетное число лет, десятилетий, веков, что прошла невообразимая череда эпох, не слышавших здесь ничего, кроме этой тишины.
Вскоре после того как они приехали в Сноуфилд, Брайс включил сирену на одной из полицейских машин в надежде, что хоть кто‑то отзовется на нее из молчащих домов. Сейчас ему уже начинало казаться нелепым, что он всерьез ожидал тогда какого‑то ответа.
Они вошли в булочную Либерманов с улицы, через основную дверь, и прошли прямо в тыльную часть дома, на кухню.
На разделочном конце длинного стола две оторванные кисти все так же сжимали ручки скалки.
Две отрезанные головы смотрели на них сквозь стекла в дверцах плит.
— О Господи! — тихо проговорил Тал.
Брайса передернуло.
Джейк Джонсон, которому явно необходимо было на что‑то опереться, прислонился к высокому белому шкафу.
— Боже, их же забили, как обычную скотину, — произнес Уоргл, и все заговорили разом.
— ...за каким чертом кому‑то понадобилось...
— ...больные, ненормальные...
— ...а тела‑то где?
— Да, — сказал Брайс, повышая голос, чтобы перекричать говоривших, — действительно, где же тела? Давайте‑ка их поищем.
Несколько мгновений никто не двигался с места. Все словно застыли при одной мысли о том, что они могут обнаружить.
— Доктор Пэйдж, Лиза, вам незачем помогать нам в поисках, — сказал Брайс. — Обождите где‑нибудь в сторонке.
Дженни кивнула. Лиза благодарно улыбнулась.
С внутренним трепетом они обыскали все шкафы, осмотрели все ящики, заглянули за каждую дверь. Горди Брогэн посмотрел в самой большой печи, в дверце которой не было стекла, а Фрэнк Отри зашел в холодильник. Брайс проверил маленькую, безукоризненно чистую уборную. Но они не нашли ни тел Либерманов, ни хотя бы отдельных частей их тел.
— Зачем, интересно, убийцам понадобилось увозить тела? — спросил Фрэнк.
— Быть может, это последователи какого‑нибудь культа, — предположил Джейк Джонсон. — И тела им нужны были для ритуала.
— Если какой‑то ритуал и состоялся, — возразил Фрэнк, — то, по‑моему, его провели прямо здесь.
Горди Брогэн, махая рукой, чтобы ему освободили дорогу, на подкашивающихся ногах устремился к туалету. В этот момент он казался долговязым и нескладным подростком, который весь состоит из локтей, коленок, длинных рук и длинных ног. Он захлопнул за собой дверь, и из туалета донеслись звуки, свидетельствовавшие, что его рвало.
— Господа, ну и дурачок! — захохотал Стю Уоргл.
— Что в этом такого смешного, Уоргл? — Брайс резко повернулся к нему и нахмурился. — Здесь трупы. По‑моему, реакция Горди куда более естественна, чем реакция любого из нас.
Лицо Уоргла, с маленькими поросячьими глазками и тяжелым подбородком, потемнело от злости — он был органически неспособен испытать неловкость.
«Боже, до чего же презренный тип», — подумал Брайс.
Со смущенным видом вернулся Горди.
— Извините, шериф.
— Не за что извиняться, Горди.
Все вместе они прошли через кухню, через торговый зал и вышли на тротуар.
Брайс тут же подошел к деревянным воротам, висевшим между булочной и соседним магазином, и стал пристально всматриваться поверх них в неосвещенный крытый проезд. Доктор Пэйдж подошла и встала рядом с ним.
— Это вот здесь вам показалось, что что‑то было под стропилами? — спросил он.
— Ну, Лиза считает, что оно сидело внизу, у стены.
— Но это было в этом проезде?
— Да.
Брайс взял у Тала длинный электрический фонарь, открыл заскрипевшие ворота, вытащил из кобуры револьвер и вошел внутрь. Тут ощущался слабый запах сырости. Звук шагов шерифа улетал эхом вперед по туннелю.
Луч фонаря был очень сильным, он доставал до середины проезда и даже немного дальше. Но Брайс не направлял его так далеко: он поводил фонарем вокруг себя, осмотрел бетонные стены, потом направил луч наверх, на крышу, что была футах в восьми или десяти у него над головой. По крайней мере в этой части проезда на стропилах никого и ничего не было.
С каждым следующим шагом Брайс утверждался в мысли, что вытаскивать из кобуры револьвер было вовсе незачем — пока не дошел почти до середины туннеля. И тут он внезапно ощутил... нечто странное... звон в ушах, покалывание в теле, холодную, что‑то предвещающую дрожь в позвоночнике. Почувствовал, что он здесь уже не один.
Брайс был из тех, кто привык доверять своей интуиции, и потому он не отмел свои ощущения в сторону. Он остановился, поднял револьвер, еще внимательнее, чем прежде, вслушался в тишину, быстро провел лучом фонаря по стенам и крыше, особенно сосредоточив внимание на стропилах, всмотрелся в темноту впереди себя, стараясь различить все, что можно, почти до самого конца туннеля, и даже бросил взгляд назад, чтобы проверить, не подкрался ли кто‑нибудь к нему таинственным образом оттуда. В темном проезде ничего не было. И тем не менее у него оставалось ощущение, что за ним наблюдают чьи‑то враждебные глаза.
Он снова двинулся вперед, и тут луч его фонаря выхватил что‑то из темноты. В полу было сделано канализационное отверстие размером примерно в квадратный фут, накрытое сверху металлической решеткой. Под этой решеткой что‑то несомненно блестело, отражая луч фонаря; и оно двигалось.
Брайс осторожно подошел поближе и направил фонарь прямо под решетку. То, что мгновение назад там сверкнуло, теперь исчезло.
Он присел возле отверстия на корточки и стал всматриваться между прутьями решетки вглубь. Но в луче света видны были только стенки трубы. Это был обычный водосток для дождя, диаметром около восемнадцати дюймов, внутри совершенно сухой; а значит, то, что он увидел, не могло быть просто отблеском от поверхности воды.
Крыса? В Сноуфилд приезжала на отдых относительно состоятельная публика, и поэтому городок тщательно следил за тем, чтобы на его территории не было пи крыс, ни всяких прочих паразитов. Но, естественно, несмотря на самые строгие меры, полностью исключить возможность появления здесь парочки‑другой крыс было нельзя. То, что он видел, в принципе вполне могло быть и крысой. Но Брайс был убежден, что в данном случае это была не крыса.
Он прошел дальше, до самого выхода из проезда на аллею, потом тем же путем вернулся назад к воротам, где его ждали Тал и все остальные.
— Видели что‑нибудь? — спросил Тал.
— Не очень много, — ответил Брайс, выходя на тротуар и закрывая за собой ворота. Он рассказал им о том, как у него возникло ощущение, будто за ним наблюдали, и о том, что он видел возле решетки водостока.
— Вряд ли убийцей Либерманов могло быть что‑то настолько маленькое, чтобы забраться под решетку, — проговорил Фрэнк Отри.
— Это, пожалуй, верно, — согласился Брайс.
— Но вы почувствовали, что там действительно что‑то было? — встревоженно спросила Лиза.
— Я действительно что‑то почувствовал, — ответил ей Брайс. — Правда, у меня это ощущение было не таким сильным, каким оно, судя по всему, было у вас. Но там явно было что‑то... странное.
— Очень хорошо, — сказала Лиза. — Я рада, что вы по крайней мере не будете считать нас обычными истеричками.
— Если вспомнить, что вам пришлось здесь пережить, то вы обе поразительно неистеричны.
— Ну, Дженни врач, — проговорила девочка, — и я тоже, наверное, стану когда‑нибудь врачом. А врачи не могут позволить себе впадать в истерики.
Милая и умная девочка; однако Брайс не мог про себя не отметить, что ее сестра все же красивее. У обеих были рыжеватые волосы, густые и блестящие, очень своеобразного оттенка: как будто темно‑красные с переходом в коричневый, цвета хорошо отполированного вишневого дерева, очень красивые. У обеих была золотистого цвета кожа. Но черты лица и весь облик доктора Пэйдж были более зрелыми и законченными, чем у Лизы, и потому она казалась Брайсу более интересной и привлекательной. И глаза у нее были чуть зеленее, чем у ее младшей сестры.
— Доктор Пэйдж, я бы хотел посмотреть тот дом, где баррикада, — сказал Брайс.
— Да, — поддержал Тал. — Где было убийство в запертой комнате.
— Это в доме Оксли, на Вейл‑лэйн. — И она повела их по улице к перекрестку Вейл‑лэйн и Скайлайн‑роуд.
Сухое шуршание их шагов было единственным звуком, который раздавался на темной улице, и Брайсу опять пришли на ум мысли о пустынях, о затерянных там могильниках и о скарабеях, деловито снующих в кипах странных хрупких свитков папируса.
Свернув за угол на Вейл‑лэйн, доктор Пэйдж приостановилась и сказала:
— Том и Карен Оксли живут... э‑э... жили в двух кварталах отсюда, дальше по этой улице.
Брайс посмотрел вперед, подумал немного и проговорил:
— Вместо того чтобы идти прямо к дому Оксли, давайте‑ка осмотрим все подряд дома и магазины отсюда и до их дома, хотя бы по этой стороне улицы. Мне думается, что без особого риска для себя мы вполне можем разделиться на две группы, по четыре человека в каждой. Мы все будем двигаться в общем‑то в одном и том же направлении и будем недалеко друг от друга, так что в случае чего сможем прийти на помощь. Доктор Пэйдж и Лиза, вы будете вместе со мной и Талом. Фрэнк, вы старший во второй группе.
Фрэнк кивнул.
— Держитесь все четверо вместе, — предупредил их Брайс. — В полном смысле слова вместе. Чтобы каждый из вас постоянно видел трех других. Понятно?
— Да, шериф, — ответил Фрэнк Отри.
— Хорошо. Значит, вы четверо осмотрите первый дом сразу же за этим вот рестораном, а мы заглянем в следующий. Пройдем так по всей улице, а в конце квартала встретимся и сравним впечатления. Если обнаружите что‑нибудь необычное, а не просто очередные трупы, позовите меня. Если потребуется помощь, сделайте два‑три выстрела. Мы услышим, даже если будем в это время внутри дома. И прислушивайтесь, не стреляем ли мы.
— Можно мне кое‑что сказать? — спросила доктор Пэйдж.
— Конечно, — ответил Брайс.
Она обратилась к Фрэнку Отри:
— Если вам попадутся тела, у которых что‑то текло из глаз, ушей, носа или рта, немедленно дайте мне знать. И то же самое, если будут признаки рвоты или поноса.
— Это может свидетельствовать о какой‑нибудь инфекции? — спросил Брайс.
— Да, — ответила она. — Или об отравлении.
— Но мы ведь это исключили, разве не так? — спросил Горди Брогэн.
Джейк Джонсон, который сейчас выглядел гораздо старше своих пятидесяти семи лет, проговорил:
— Те головы отрезала не болезнь.
— Я думала об этом, — сказала доктор Пэйдж. — Но что, если это какая‑то болезнь или ядовитое вещество, с которыми мы еще никогда не встречались, и оно одних людей просто убивает, а у других вызывает что‑то вроде бешенства, острого помешательства? А эти помешавшиеся уже начинают убивать других людей?
— А тут возможно что‑то подобное? — спросил Тал Уитмен.
— Нет. Но, с другой стороны, не поручусь, что невозможно. И кроме того, кто вообще может сказать, что тут вероятно или невероятно? Разве мог кто‑нибудь раньше предположить, что в Сноуфилде произойдет то, что здесь случилось?
Фрэнк Отри подергал себя за усы и спросил:
— Но если здесь были толпы буйных помешанных, то... где же они сейчас?
Все посмотрели на тихую и неподвижную улицу, на глубокие тени, пролегавшие по тротуарам, лужайкам, автомобилям. Посмотрели на неосвещенные окна чердаков и такие же темные окна первых этажей.
— Прячутся, — предположил Уоргл.
— Выжидают, — сказал Горди Брогэн.
— Нет, это явная чепуха, — проговорил Брайс. — Буйные помешанные не стали бы прятаться, выжидать и замышлять что‑то. Они бы на нас просто напали.
— Никакие это не буйные помешанные, — тихонько произнесла Лиза. — Это что‑то гораздо более странное.
— Возможно, она права, — согласилась доктор Пэйдж.
— И мне от этого почему‑то не легче, — заметил Тал.
— В общем, если мы найдем какие‑нибудь признаки поноса, рвоты или каких‑то выделений, то сможем делать выводы, — сказал Брайс. — А если не найдем...
— Тогда мне придется предложить какое‑то другое объяснение, — закончила доктор Пэйдж.
Они немного помолчали, стоя неподвижно и не торопясь начинать осмотр, потому что не знали, что они могут найти — или что может найти их.
Им казалось, что время остановилось.
«Если мы не сдвинемся с места, — подумал Брайс Хэммонд, — то так никогда и не рассветет».
— Пошли, — сказал он.
Самый первый дом оказался узким, но сильно вытянутым в глубину. На первом этаже его располагалась небольшая художественная галерея, служившая одновременно и магазинчиком произведений прикладного искусства и кустарных промыслов. Фрэнк Отри выбил одно из замысловатых окошечек, украшавших входную дверь, просунул туда руку, дотянулся до замка и открыл его. Потом вошел внутрь и включил свет.
Показав жестом, чтобы остальные следовали за ним, он сказал:
— Рассредоточьтесь. Не держитесь слишком близко друг к другу. Чтобы нас не накрыло всех сразу.
Произнося эти слова, Фрэнк вспомнил те два срока, что почти двадцать лет назад он прослужил во Вьетнаме. Сегодняшние поиски очень напомнили ему тогдашние противопартизанские операции: такое же неимоверное напряжение нервов.
Крадучись, они осторожно прошли через картинную галерею, но никого не обнаружили. Никого не было и в небольшом кабинете позади демонстрационного зала. Но одна из дверей кабинета открывалась на лестницу, которая вела на второй этаж.
По лестнице они поднимались, как военная штурмовая группа. Первым, с оружием наготове, шел Фрэнк; остальные следили за ним, ожидая внизу. Он нащупал наверху выключатель, включил свет и понял, что находится в квартире владельца галереи, в самом углу гостиной. Убедившись, что в этой комнате никого нет, он дал знак остальным двигаться тоже. Когда все поднялись, Фрэнк прошел в глубь гостиной, стараясь держаться поближе к стене и внимательно глядя по сторонам.
Они обыскали всю квартиру, беря каждую дверь приступом, так, словно за ней их поджидал вооруженный, готовый к нападению противник. В небольшой комнатке и в столовой никого не было. Никто не прятался и в стенных шкафах.
Но в кухне на полу они наткнулись на мертвого мужчину. На нем были только голубые пижамные брюки, а его посиневшее и распухшее тело лежало так, что не давало закрыться дверце холодильника. Никаких ран на теле видно не было. Как не было и выражения ужаса на лице. Он явно умер совершенно внезапно, не успев даже мельком увидеть своего убийцу и осознать, что смерть подстерегает его совсем рядом. В момент смерти он был занят тем, что делал себе бутерброд: об этом свидетельствовали разбросанные по полу разбитая баночка с горчицей, пакетик салями, частично раздавленный помидор, пакетик швейцарского сыра.
— Его‑то уж, конечно, не болезнь убила, — с чувством произнес Джейк Джонсон. — Какой же он был больной, если собирался съесть бутерброд с колбасой?
— И все произошло очень быстро, — добавил Горди. — Руки у него были заняты тем, что он достал из холодильника, и, когда он поворачивался назад... вот тогда все и случилось. Просто чик — и готово.
В спальне они обнаружили еще один труп. Женщина лежала в постели, совершенно обнаженная. По возрасту ей было что‑нибудь между двадцатью и сорока годами: точнее определить было трудно, потому что тело тоже посинело и вздулось. Лицо ее искажала гримаса ужаса, точь‑в‑точь как лицо Пола Хендерсона. В момент смерти она кричала.
Джейк Джонсон достал из кармана рубашки авторучку и продел ее в петлю спускового крючка пистолета двадцать второго калибра, который лежал на смятых простынях рядом с телом.
— Думаю, можно с ним не осторожничать, — сказал Фрэнк. — Ее не застрелили. Ран нет, и крови тоже нет. Если кто‑то и пользовался этим пистолетом, то она сама. Дай‑ка я взгляну.
Он взял у Джейка пистолет и вынул обойму. Она была пуста. Он оттянул затвор, направил пистолет на прикроватную лампу и заглянул в ствол: патрона в патроннике не было. Он поднес ствол к носу и, понюхав, почувствовал запах сгоревшего пороха.
— Стреляли недавно? — спросил Джейк.
— Совсем недавно. Если обойма была полная, когда она начала стрелять, то значит, она сделала десять выстрелов.
— Смотри сюда, — сказал Уоргл.
Фрэнк повернулся и увидел, что Уоргл показывает на дырку от пули в стене напротив кровати. Дырка была на высоте примерно семи футов.
— Вот еще одна, — проговорил Горди Брогэн, показывая на другую пулю, застрявшую в высоком, на ножках, комоде из темной сосны.
На кровати и вокруг нее они нашли десять латунных стреляных гильз, но следов от восьми других пуль обнаружить нигде не смогли.
— Не может же быть, чтобы она восемь раз попала в того, в кого стреляла? — спросил Горди Фрэнка.
— Господи, ну конечно, нет, — вмешался Уоргл, поправляя на своих толстых бедрах ремень с кобурой. — Если бы она попала в кого‑нибудь восемь раз, в этой комнате был бы не один труп, черт возьми.
— Верно, — проговорил Фрэнк, хотя ему крайне не хотелось хоть в чем‑то соглашаться со Стю Уорглом. — А кроме того, нет крови. При восьми попаданиях ее бы тут было полно.
Уоргл подошел к изножью кровати и посмотрел на мертвую женщину. Она полулежала на двух пышных подушках, ноги у нее были широко расставлены, и вся сцена напоминала карикатуру на ожидание любовных ласк.
— Тот парень, которого мы видели на кухне, должно быть, потрахался здесь с этой красоткой, — сказал Уоргл, — а потом пошел малость подкрепиться. Когда он ушел, кто‑то вошел сюда и убил ее.
— Человека на кухне убили первым, — возразил Фрэнк. — Его никак не застали бы врасплох, если бы напали на него после того, как она здесь десять раз подряд выстрелила.
— Черт, хотел бы я весь день проваляться в постели с такой бабой, — проговорил Уоргл.
Фрэнк изумленно уставился на него:
— Ну и мерзкий же ты тип, Уоргл! Тебя что, даже раздувшийся труп заводит — был бы только голый, да?
Уоргл покраснел и отвернулся от покойницы.
— Чего это ты, Фрэнк? Ты меня что, за извращенца держишь, да? Ничего подобного. Просто я посмотрел на эту карточку. — Он показал на фотографию в серебряной рамке, стоявшую на тумбочке, рядом с лампой. — Смотри, она там в бикини. Видишь, какая красотка? А сиськи какие здоровые! И ножки тоже отличные. Вот что меня завело, приятель.
Фрэнк покачал головой:
— Я поражен, что тебя вообще что‑то может завести посреди всего этого, посреди смерти.
Уоргл решил, что это комплимент, и подмигнул, довольный.
«Если выберусь отсюда живым, — подумал Фрэнк, — никогда больше не позволю Брайсу Хэммонду ставить меня в пару с Уорглом. Лучше уволюсь».
— Как могло получиться, — проговорил Горди Брогэн, — что она попала восемь раз в цель и тем не менее не смогла остановить нападавшего? И почему нет пи одной капли крови?
Джейк Джонсон запустил ладонь в свои седые волосы.
— Этого я не знаю, Горди. Я знаю только одно — мне бы очень хотелось оказаться подальше от этого места и никогда здесь не появляться.
Рядом с художественной галереей стояло симпатичное двухэтажное здание, на вывеске которого было написано:
БРУКХАРТ
ПИВО ВИНО ЛИКЕРЫ ТАБАК
ЖУРНАЛЫ ГАЗЕТЫ КНИГИ
Свет в доме горел, входная дверь была не заперта. Магазин Брукхарта даже в несезонный период и даже по воскресеньям торговал до девяти вечера.
Брайс вошел первым, за ним Дженифер и Лиза Пэйдж, Тал был последним. В опасных ситуациях, когда надо было, чтобы кто‑то прикрывал со спины, Брайс всегда предпочитал Тала Уитмена. Никому не доверял он в такой мере, как Талу. Даже Фрэнку Отри.
Магазин Брукхарта был суматошным местом, но на удивление приятным и теплым. Здесь размещались высокие холодильники со стеклянными дверцами, забитые банками и бутылками с пивом. На полках, стеллажах и деревянных ларях в изобилии стояли бутылки с винами и ликерами. Другие стеллажи были до отказа заполнены книжками в мягких обложках, журналами и газетами. Лежали коробки с сигарами, пачки сигарет, на нескольких прилавках в невероятных количествах стояли металлические коробки с трубочным табаком. Многие товары просто приткнуты там, где оставалось еще хоть немного свободного места: шоколадки, жевательная резинка, пакетики с орешками, попкорн, картофельные и кукурузные чипсы, мексиканские кукурузные лепешки...
Брайс первым двинулся через пустой магазин, проверяя, нет ли трупов между прилавками и за ними. Трупов не было.
На полу, однако, стояла большая, в полмагазина, и глубокая, почти в целый дюйм глубиной, лужа воды. Они осторожно обошли ее сбоку.
— Откуда здесь взялось столько воды? — удивилась Лиза.
— Наверное, натекло из‑под одного из холодильников с пивом, — предположил Тал Уитмен.
Они обошли вокруг винного прилавка и тщательно осмотрели все шкафы‑холодильники. Их моторы мягко гудели, воды возле них не было.
— Может быть, водопровод протекает? — спросила Дженифер Пэйдж.
Они продолжили осмотр, спустились в погреб, который использовался как склад для картонных коробок с вином и пивом, потом поднялись на второй этаж, где, прямо над магазином, располагался небольшой офис. Но ничего необычного нигде не увидели.
Когда они снова вернулись в торговый зал и уже направлялись к выходу, Брайс вдруг остановился возле лужи, присел на корточки и стал ее внимательно разглядывать. Он сунул в лужу палец: на ощупь это была обычная вода, никакого запаха у нее не было.
— Что такое? — спросил Тал.
— Все‑таки странно: откуда здесь эта вода? — ответил, вставая, Брайс.
— Скорее всего, доктор Пэйдж права: где‑то протек водопровод, — сказал Тал.
Брайс кивнул. Ему, однако, по‑прежнему казалось, что в этой большой луже есть какой‑то смысл — хотя он и не мог бы объяснить, чем вызвано это ощущение.
Аптека Тэйтона, очень небольшая, обслуживала Сноуфилд и все прилегающие к нему горные поселки и деревушки. Квартира владельца, располагавшаяся прямо над аптекой, занимала два этажа. Отделана она была в кремовых и персиковых тонах, с вкраплениями изумрудно‑зеленого, и была буквально набита отличным антиквариатом.
Фрэнк Отри провел свою группу через все здание; ничего достойного внимания они не обнаружили. Только ковер в гостиной был почему‑то мокрым. Причем мокрым в самом прямом смысле слова: он хлюпал у них под ногами.

* * *

Гостиница «При свечах» просто излучала очарование и уют, хотя и с некоторой долей претензии на аристократизм: нижняя часть высокой крыши большим козырьком нависали над стенами, карнизы были украшены затейливой резьбой, окна в частых переплетах, а по бокам красовались белые резные ставни. По обе стороны от входа на каменных пилястрах были установлены старинные каретные фонари, а между ними шла короткая, выложенная камнем дорожка. Фасад гостиницы освещали три небольших прожектора, отбрасывавшие на него расходящиеся конусом лучи.
Дженни, Лиза, шериф и лейтенант Уитмен остановились на тротуаре возле гостиницы, и Хэммонд спросил:
— Они работают в это время года?
— Да, — ответила Дженни. — Здесь даже в несезонное время половина номеров всегда занята. У них очень хорошая репутация среди знающих толк туристов. Да и номеров‑то в гостинице всего шестнадцать.
— Ну что ж... давайте заглянем.
Входные двери вели в маленький, но со вкусом обставленный и отделанный вестибюль: дубовый пол, темный, восточной работы ковер, светло‑бежевые диваны, пара кресел в стиле королевы Анны, обитых розовой тканью, несколько столиков из вишневого дерева, бронзовые лампы.
Место дежурного администратора находилось справа от входа. На деревянной стойке был укреплен колокольчик. Дженни несколько раз подряд ударила по нему без всякой надежды, что кто‑нибудь отзовется. Никто и не отозвался.
— Там, за конторкой, квартира Дэна и Сильвии, — сказала Дженни, показывая на расположенное за стойкой довольно тесное помещение.
— Это владельцы гостиницы? — спросил шериф.
— Да. Дэн и Сильвия Канарски.
Шериф молча посмотрел на нее, потом спросил:
— Ваши друзья?
— Да. Близкие друзья.
— Тогда, пожалуй, мы в их квартиру лучше заходить не будем, — сказал он.
Его голубые глаза под тяжелыми веками светились теплотой, симпатией и сочувствием. Дженни удивилась, осознав вдруг, что у него интеллигентное и доброе лицо. Наблюдая за его работой на протяжении последнего часа, она уже начала постепенно понимать, что на самом деле он гораздо более энергичный, зоркий и знающий свое дело человек, чем кажется с первого взгляда. Сейчас, глядя в его умные, полные сострадания глаза, она поняла, что шериф — человек проницательный, интересный, а как противник еще и грозный.
— Не можем же мы просто уйти, — сказала она. — Рано или поздно все равно придется обыскать весь дом. Весь городок надо осмотреть. Так что давайте уж зайдем и в гостиницу, чтобы она на нас не висела.
Она подняла барьер в деревянной загородке и стала открывать дверцу, которая вела в конторку.
— Пожалуйста, доктор, — остановил ее шериф, — всегда пропускайте первым меня или лейтенанта Уитмена.
Дженни послушно отступила, пропуская его вперед. Они осмотрели квартиру Дэна и Сильвии, но никого там не нашли. Трупов не было.
Слава Богу!
Когда они вернулись к столу администратора, лейтенант Уитмен перелистал книгу регистрации постояльцев гостиницы.
— Сейчас заняты только шесть номеров, все они на втором этаже.
Шериф взял нужные ключи с доски, расположенной рядом с ящичками для почты.
С повторявшейся уже почти как ритуал осторожностью они поднялись наверх и осмотрели шесть номеров. В первых пяти лежали багаж, фотоаппараты, недописанные открытки и прочие свидетельства того, что в гостинице действительно проживали постояльцы; но самих постояльцев они не обнаружили.
В шестом номере, когда лейтенант Уитмен попытался открыть дверь в ванную, та оказалась заперта. Он несколько раз стукнул кулаком и прокричал:
— Полиция! Есть там кто‑нибудь?
Никто не отозвался.
Уитмен посмотрел на ручку замка, потом на шерифа.
— С этой стороны она не запирается, так что внутри там должен кто‑то быть. Высадить дверь?
— По‑моему, она достаточно прочная, — проговорил Хэммонд. — Не калечь плечо, прострели замок.
Дженни взяла Лизу под руку и отвела ее в сторонку, чтобы в них не попали осколки и щепки.
Лейтенант Уитман прокричал предупреждение тому, кто мог находиться в ванной комнате, затем выстрелил в замок, ударом ноги распахнул дверь и заскочил внутрь.
— Здесь никого нет.
— Может быть, выбрались в окно? — предположил шериф.
— Тут нет никаких окон, — ответил Уитмен, нахмурившись.
— А ты уверен, что дверь действительно была заперта?
— Абсолютно. И запереть ее можно было только изнутри.
— Но как, если там внутри никого не было?
Уитмен пожал плечами.
— Тут есть кое‑что интересное. Зайди‑ка, взгляни.
Посмотреть зашли все, но ванная комната оказалась достаточно большой, так что четыре человека не испытывали там особой тесноты. На зеркале, висевшем над раковиной, большими жирными черными печатными буквами, явно в спешке, было написано:
ТИМОТИ
ФЛАЙТ
ВЕКОВЕЧНЫЙ
ВРАГ
В следующей квартире, расположенной над следующим магазинчиком, Фрэнк Отри и полицейские из его группы обнаружили еще один совершенно мокрый ковер, который хлюпал у них под ногами. Те ковры, что лежали в гостиной, в столовой и в спальнях, были сухими. А тот, что лежал в холле, по пути на кухню, можно было выжимать. На самой же кухне пол, выложенный виниловой плиткой, был на три четверти залит водой, глубина которой в некоторых местах составляла почти дюйм.
— Наверное, где‑то труба протекла, — сказал Джейк Джонсон, стоя в холле и разглядывая оттуда, что творилось на кухне.
— Ты это и в том доме говорил, — напомнил ему Фрэнк. — Странное совпадение, тебе не кажется?
— Но это самая обычная вода. Не понимаю, какая тут может быть связь со всеми... этими убийствами, — сказал Горди Брогэн.
— Черт, мы просто зря тратим время, — проговорил Стю Уоргл. — Ничего тут нет. Пошли отсюда.
Не обращая внимания на их реплики, Фрэнк вошел на кухню и осторожно прошел по краешку стоявшего там небольшого озерца, направляясь к сухому месту возле шкафов с посудой. Немного порывшись в них, он отыскал пластмассовую банку, в какие хозяйки обычно складывают остатки еды: чистую, сухую, с завинчивающейся крышкой, которая не пропускала воздух. В одном из ящиков нашел большую ложку и с ее помощью собрал в банку немного воды с пола.
— Чего это ты делаешь? — спросил его от двери Джейк.
— Веру пробу.
— Пробу? Зачем? Это простая вода.
— Да, — сказал Фрэнк, — но как‑то это все странно.

* * *

Ванная. Зеркало. Большие жирные черные буквы.
Дженни пристально разглядывала четыре написанных там слова.
— А кто такой Тимоти Флайт? — спросила Лиза.
— Возможно, тот, кто это написал, — сказал лейтенант Уитмен.
— Этот номер записан на имя Флайта? — поинтересовался шериф.
— Такого имени вообще не было в регистрационной книге, я уверен, — ответил лейтенант. — На обратном пути проверим, но я точно помню, что такого имени там не было.
— Быть может, Тимоти Флайт — это один из убийц, — сказала Лиза. — Возможно, тот, кто жил здесь, узнал его и оставил эту надпись.
Шериф отрицательно покачал головой:
— Нет. Если бы Флайт был как‑то связан с тем, что произошло в городке, он бы не оставил на зеркале свое имя. Он бы его стер.
— А может быть, он не знал, что оно тут написано, — предположила Дженни.
— А возможно, даже и знал, но он — один из тех буйных помешанных, о которых вы говорили, и поэтому ему наплевать, поймают его или нет, — сказал лейтенант.
Брайс Хэммонд посмотрел на Дженни:
— Есть в городке кто‑нибудь по имени Флайт?
— Никогда не слышала этого имени.
— А вы всех в Сноуфилде знаете?
— Да.
— Всех пятьсот человек?
— Почти всех, — ответила Дженни.
— Почти всех, да? Значит, здесь все‑таки может оказаться житель по имени Тимоти Флайт?
— Даже если я сама ни разу с ним не встречалась, я должна была слышать от кого‑нибудь его имя. Это маленький городок, шериф, очень маленький, по крайней мере в несезонный период.
— Может быть, это кто‑то из Маунт‑Ларсона, Шейди‑Руста или Пайнвилля, — высказал предположение лейтенант.
Дженни страшно хотелось побыстрее выбраться из ванной и обсудить надпись на зеркале где‑нибудь в другом месте. Не тут. А на открытом месте, где ничто не могло бы подобраться к ним, само оставаясь незамеченным. У Дженни было какое‑то сверхъестественное, ни на чем не основанное, но тем не менее совершенно отчетливое чувство, что именно в эту самую минуту нечто — нечто чертовски странное — находилось в другой части гостиницы и втайне от них занималось там чем‑то ужасным; и то, что ни она сама, ни Лиза, ни шериф, ни его помощник не знали этого, представляло для них величайшую опасность.
— А что означает вторая часть? — спросила Лиза, показывая на слова «ВЕКОВЕЧНЫЙ ВРАГ».
После долгого молчаливого раздумья Дженни наконец сказала:
— Наверное, Лиза в самом начале была все‑таки права. По‑видимому, тот, кто сделал эту надпись, хотел сообщить нам, что Тимоти Флайт — его враг. Я полагаю, что и наш враг тоже.
— Возможно, — с сомнением в голосе произнес Брайс Хэммонд. — Но он выбрал очень необычный способ сделать это. Странные слова: «вековечный враг». Почти архаичные. Если он заперся в ванной, чтобы спрятаться от Флайта, и в спешке писал предупреждение, то почему он просто не написал: «Тимоти Флайт, мой старый враг» или что‑нибудь другое, но ясно и прямо?
— В самом деле, — согласился лейтенант Уитмен, — если бы он хотел оставить сообщение с обвинением против Флайта, он бы написал: «Это сделал Тимоти Флайт» или «Флайт убил всех». И уж меньше всего он бы хотел как‑то затемнить суть того, о чем писал.
Шериф принялся перебирать и осматривать то, что стояло на широкой полке прямо под зеркалом: здесь были флакон лосьона для кожи, лимонный крем после бритья, мужская электрическая бритва, пара зубных щеток, зубная паста, расчески, щетки для волос, набор женской косметики.
— Судя по всему, в этом номере жили двое. Возможно, они и в ванной заперлись вдвоем — а значит, оба растворились потом в воздухе. Но чем же они сделали эту надпись на зеркале?
— Похоже, что карандашом для бровей, — сказала Лиза.
— Да, мне тоже так кажется, — кивнула Дженни. Они обыскали всю ванную в поисках черного карандаша для бровей, но так и не смогли его найти.
— Потрясающе, — раздраженно произнес шериф. — Значит, карандаш для бровей исчез вместе с тем, а возможно, и с теми двумя, кто заперся здесь в ванной. Двое похищены из запертой комнаты.
Они спустились вниз и снова подошли к столу администратора. Согласно записи в регистрационной книге, номер, где они обнаружили надпись на зеркале, числился за супругами Орднэй из Сан‑Франциско.
— Постояльца по имени Тимоти Флайт нет вообще, — заметил шериф Хэммонд, закрывая регистрационную книгу.
— Ну что ж, — произнес лейтенант Уитмен, — больше мы сейчас здесь все равно ничего не выясним.
Услыхав эти слова, Дженни почувствовала облегчение.
— Ладно, — сказал Брайс Хэммонд. — Пошли к остальным. Быть может, они нашли что‑нибудь такое, чего мы не увидели.
Они двинулись через вестибюль к выходу, но едва успели сделать пару шагов, как громкий вскрик Лизы заставил их остановиться.
Буквально через секунду уже все увидели то, что первоначально привлекло внимание одной только Лизы. Оно находилось на одном из столиков, прямо в свете лампы под розовым абажуром, и было освещено настолько красиво, что казалось выставленным тут произведением искусства. Это была мужская рука. Отрезанная рука.
Лиза отвернулась от ужасного зрелища.
Дженни обняла сестру и прижала к себе, глядя через ее плечо на эту руку с отвращением, но не в силах отвести от нее взгляд. Рука казалась исчадием ада, она издевалась над ними, она была реальна и в то же время невероятна.
Между большим и указательным пальцами она крепко держала карандаш для бровей. Тот самый карандаш для бровей. Именно его. Это должен был быть именно тот карандаш.
Дженни испытала не меньший ужас, чем Лиза, но она прикусила губу и подавила вскрик. Ее ужас и отвращение были вызваны не только видом этой руки. У нее перехватило дыхание и возникло жжение в груди при мысли о том, что еще совсем недавно никакой руки на этом столике не было. Кто‑то поставил ее здесь, пока они были наверху; поставил, зная наверняка, что они на нее наткнутся. Кто‑то издевался над ними. Кто‑то с крайне извращенным чувством юмора.
Дженни еще не приходилось видеть, чтобы глаза Брайса Хэммонда, постоянно спрятанные под тяжелыми веками, распахивались так широко.
— Черт побери, но ведь раньше этой штуки здесь не было, верно?
— Не было, — согласилась Дженни.
До сих пор шериф и его помощник держали свои револьверы хотя и в руках, но направив их стволами в пол. Сейчас они взяли оружие на изготовку, словно опасаясь, что отрезанная рука может бросить карандаш для бровей, подлететь к чьему‑нибудь лицу и выдавить глаза.
Никто из них не в силах был произнести ни слова.
От спирального орнамента на восточном ковре, казалось, исходили потоки ледяного воздуха, как от труб мощного холодильника.
Наверху, в одной из дальних комнат, скрипнула то ли доска пола, то ли несмазанная дверная петля. Потом еще раз скрипнула, потом издала протяжный стонущий звук.
Брайс Хэммонд посмотрел вверх, на потолок вестибюля.
К‑р‑р‑и‑и‑и‑к.
Это мог быть совершенно естественный звук, какие всегда издает дом при усадке. Но могло быть и что‑то другое.
— Теперь уже сомнения нет, — сказал шериф.
— В чем нет сомнения? — спросил лейтенант Уитмен, глядя не на шерифа, но сразу на все выходящие в вестибюль двери.
Шериф повернулся к Дженни:
— Помните, вы мне сказали, что когда незадолго до нашего приезда услышали сирену и звон церковного колокола, то подумали, что случившееся со Сноуфилдом, возможно, еще продолжается.
— Да.
— Вы были правы. Теперь мы можем быть в этом уверены.

12
Поле боя

В конце квартала, на ярко освещенном участке тротуара возле продовольственного магазина Гилмартина, их ждали Фрэнк, Горди, Стю Уоргл и Джейк Джонсон.
Джейк следил взглядом за Брайсом Хэммондом с момента, как тот вышел из гостиницы «При свечах», и молил Бога, чтобы шериф двигался поживее. Ему очень не нравилось стоять тут, на ярком свете. Все равно как на сцене, черт возьми. На этом месте Джейк чувствовал себя уязвимым.
Правда, несколько минут тому назад, когда они занимались осмотром домов, им приходилось пересекать совершенно темные участки, где казалось, что тени дышат и движутся, словно живые существа; и там Джейку не терпелось поскорее оказаться именно на том ярко освещенном участке улицы, где он сейчас стоял. Тогда Джейк боялся темноты точно так же, как теперь боялся яркого света.
Он нервно провел рукой по своим густым седым волосам. Другую руку он держал на спусковом крючке револьвера, хотя тот и лежал в кобуре.
Джейк Джонсон не просто верил в осторожность — он молился на нее, осторожность была его богом. Лучше перебдеть, чем недобдеть; лучше синица в руках, чем журавль в небе; не спеши, солдат, будет команда «отставить!»... Таких правил у него было в запасе не меньше миллиона. Они служили для него чем‑то вроде бакенов на реке, указывающих единственно безопасный путь; все, что находилось вне обозначенных этими бакенами пределов, было зоной стихии, хаоса, неопределенности и риска.
Джейк никогда не был женат. Брак означал бы необходимость взять на себя огромную дополнительную ответственность, он потребовал бы рискнуть своим душевным спокойствием, своими деньгами, всем своим будущим.
Джонсон вел осторожный и экономный образ жизни, особенно бережлив он был во всем, что касалось финансовых вопросов. Ему удалось отложить довольно значительную сумму на черный день, вложив свои сбережения в несколько надежных предприятий.
Из своих пятидесяти восьми лет больше тридцати семи Джейк Джонсон проработал в окружной полиции Санта‑Миры. Уже давным‑давно он мог бы уйти в отставку и получать пенсию. Но он очень опасался инфляции и потому продолжал служить, увеличивая тем самым размеры своей пенсии и откладывая на будущее все больше и больше денег.
То, что Джейк Джонсон стал полицейским, было, по‑видимому, единственным неосторожным поступком за всю его жизнь. Он не хотел быть полицейским. Боже упаси! Но его отец, Ральф Джонсон — Большой Ральф, как его называли — на протяжении 40‑х и 50‑х годов был шерифом этого округа и ожидал, что сын пойдет по его стопам. Ответов «нет» Большой Ральф не признавал в принципе. Джейк ни минуты не сомневался, что, если он не поступит на работу в полицию, Большой Ральф лишит его наследства. А этого он никак не хотел. Не то чтобы в их семье скопилось огромное наследство: по правде сказать, никакого особого богатства у них не было. Но все‑таки был неплохой дом и солидные счета в нескольких банках. А позади дома, на лужайке, за гаражом, на глубине трех футов были закопаны несколько больших каменных кувшинов, до отказа набитых туго скрученными пачками двадцати‑, пятидесяти— и стодолларовых купюр. Когда‑то Большой Ральф получил эти деньги как взятки и отложил их на черный день. Вот почему Джейк тоже стал полицейским, как и его папочка, который в конце концов умер в возрасте восьмидесяти двух лет, когда Джейку было уже пятьдесят один. К этому времени Джейк был обречен оставаться полицейским до конца своих дней, потому что ничего другого делать он не умел.
Он был осторожным полицейским. Например, он старался не попадать на те выезды, где причиной вызова полиции были семейные скандалы: в такого рода столкновениях страсти разгорались вовсю, и, если полицейский встревал между разгоряченными мужем и женой, его иногда даже убивали. Зачем далеко ходить за примерами: этот агент по продаже недвижимости, Флетчер Кейл. Год назад Джейк купил с его помощью небольшой участок в горах, и тогда Кейл показался ему совершенно нормальным и обычным человеком. А теперь вот он убил жену и сына. Если бы в тот момент у них в доме оказался полицейский, Кейл бы и его прикончил. Когда же от дежурного поступало сообщение о происходящем где‑либо в данный момент грабеже, Джейк обычно неверно указывал свое местонахождение, выбирая район как можно дальше от места преступления. Дежурный направлял туда те патрули, которые оказывались поближе; когда Джейк в конце концов приезжал, все, как правило, было уже кончено.
Он не был трусом. Ему случалось оказываться на линии огня, и, когда это происходило, он дрался, как тигр, как лев, как разъяренный медведь. Он был просто осторожен.
В работе полицейского были обязанности, которые даже доставляли ему удовольствие. Ему нравилось дорожное патрулирование. А бумажную работу он выполнял просто‑таки с наслаждением. Единственной светлой стороной ареста была для него необходимость заполнять потом огромное число разных бумаг, что давало возможность минимум пару часов просидеть в полицейском участке, в тишине и безопасности.
На этот раз, к сожалению, его подвела именно любовь к бумажной работе. Когда поступил звонок от доктора Пэйдж, он как раз сидел за столом, заполняя очередные бумаги. Если бы в тот момент он оказался где‑нибудь на улице, в патрульной машине, то избежал бы необходимости ехать в Сноуфилд.
А теперь вот он здесь. Стоит под ярким уличным фонарем и изображает из себя прекрасную мишень. Черт возьми.
Но хуже всего было то, что в магазине Гилмартина явно произошло нечто очень неприятное, и сомнений в этом не могло быть никаких. Две из пяти больших стеклянных витрин, что шли по фасаду супермаркета, были разбиты изнутри, так что весь тротуар перед магазином был засыпан стеклом. Банки с консервами для собак и упаковки с водой и пивом — по шесть банок в каждой — были вышвырнуты через эти витрины и теперь валялись по всей мостовой. Джейк опасался, что шериф заставит их идти осматривать магазин, но боялся он и ждать здесь, на улице, где тоже могла таиться опасность.
Но вот наконец подошли шериф, Тал Уитмен и две женщины, и Фрэнк Отри продемонстрировал им пластмассовую банку со взятой им пробой воды. Шериф сказал, что они тоже обнаружили огромную лужу в магазинчике Брукхарта, и все согласились, что за этим что‑то кроется. Тал Уитмен рассказал об увиденном в гостинице «При свечах»: о надписи на зеркале в об отрезанной руке, — Господи, какой ужас! — но и тут ни у кого не было никаких разумных объяснений.
Шериф Хэммонд повернулся к разбитым витринам супермаркета к произнес именно те слова, которые Джейк так боялся услышать:
— Давайте‑ка посмотрим.
Джейк не хотел входить в магазин первым. Но он не хотел быть и последним. И потому протиснулся в дверь в середине группы.
Внутри весь продовольственный магазин был разгромлен. Черные металлические стеллажи с товарами, что стояли ближе к трем кассам, были опрокинуты, и по всему полу разлетелись пачки жевательной резинки и лезвий для бритья, шоколадки, конфеты, книги и прочие мелочи, какими обычно торгуют возле кассы.
Они прошли вдоль витрин фасада, заглядывая по дороге в каждый проход. Везде товары были сброшены с полок и раскиданы по полу. Коробки с пшеничными, кукурузными и другими хлопьями были смяты, разорваны, раскрыты, их содержимое грудами лежало на полу, а поверх были разбросаны прежние яркие упаковки. Бутылки с уксусом были перебиты, из‑за чего в магазине стоял едкий запах. Варенья, маринады, горчица, майонез, приправы были вывалены из банок и свалены в одну огромную клейкую кучу.
Возле самого последнего прохода Брайс Хэммонд повернулся к доктору Пэйдж:
— А сегодня вечером этот магазин должен был быть открыт?
— Нет, — ответила она, — но, по‑моему, иногда в воскресные вечера они выставляли товары на полки. Не каждое воскресенье, но иногда они это делали.
— Давайте посмотрим в задней части магазина, — сказал шериф. — Может быть, найдем что‑нибудь интересное.
«Вот этого‑то я и боюсь», — подумал Джейк.
Все направились вслед за Брайсом Хэммондом, переступая через наваленные на полу пятифунтовые пакеты с сахаром и мукой. Некоторые из пакетов лопнули, их содержимое просыпалось.
В задней части магазина стояли высокие, по грудь, охлаждаемые прилавки для мяса, сыра, яиц и молока. Дальше за ними находилась блистающая чистотой зона, где резали, взвешивали и упаковывали для продажи мясо.
Взгляд Джейка нервно пробежал по разделочным столам и фаянсовым блюдам. Не увидев на них ничего, Джейк вздохнул с облегчением. Он бы не удивился, если бы здесь оказалось тело управляющего магазином, аккуратно разделанное на вырезку, суповые наборы и котлеты.
— Давайте заглянем в складское помещение, — сказал Хэммонд.
«Лучше бы не надо», — подумал Джейк.
— Быть может... — Хэммонд не договорил.
В этот момент погас свет.
Единственными окнами в магазине были витрины, но и оттуда не проникало никакого света, потому что уличные фонари тоже погасли. В задней же части магазина темень стояла полная, кромешная.
Несколько голосов заговорили одновременно:
— Фонари!
— Дженни!
— Фонари!
Все последующее происходило с неимоверной быстротой.
Тал Уитмен включил электрический фонарь, и его сильный, похожий на лезвие меча луч уперся в пол. В тот же самый момент что‑то ударило Тала сзади, нечто невидимое, подкравшееся к ним в темноте с невероятной скоростью и совершенно бесшумно. От удара Уитмен полетел вперед и столкнулся со Стю Уорглом.
Отри как раз вынимал из специальной петли на ремне свой фонарь, но, прежде чем он успел включить его, на него налетели Уоргл и Уитмен и все трое повалились на пол.
От падения фонарь Тала вылетел у него из рук.
Луч крутящегося в воздухе фонаря на миг выхватил из темноты Брайса Хэммонда, тот попытался поймать фонарь, но промахнулся.
Фонарь со стуком упал на пол и откатился в сторону. Пока он катился, его луч с каждым поворотом бросал вокруг дикие пляшущие тени, но ни разу не высветил ничего необычного или угрожающего.
И тут что‑то холодное дотронулось сзади до шеи Джейка. Холодное и слегка влажное, — но несомненно живое.
Он вздрогнул от этого прикосновения и попытался обернуться.
Что‑то обвило его шею с такой же быстротой, как захлестывающаяся вокруг шеи плеть.
Джейк, раскрыв рот, лихорадочно ловил воздух.
Но прежде чем он успел хотя бы поднять руку, чтобы схватиться с тем, кто напал на него, руки его оказались плотно прижатыми к телу.
Он почувствовал, что его поднимают в воздух с такой легкостью, словно он был ребенком.
Он попытался крикнуть, но чья‑то железная рука зажала ему рот. По крайней мере, он подумал, что это была рука. Но по ощущению это было что‑то холодное и сырое, скорее похожее на угря.
И оно воняло. Не очень сильно. Оно не распространяло вокруг себя зловоние. Но его запах настолько отличался от всего, с чем приходилось раньше сталкиваться Джейку, был таким резким, горьким и непонятным, что даже в очень малых количествах был почти невыносим.
Джейк почувствовал, как его захлестывают волны отвращения и ужаса, как они все нарастают и нарастают. Он ощутил присутствие чего‑то невообразимо странного и безусловно враждебного и злого.
Фонарь все еще крутился по полу. С того момента, когда Тал выронил его, прошло не больше двух секунд, хотя Джейку казалось, что прошло гораздо больше времени. Но вот фонарь крутнулся в последний раз, ударился о нижнюю часть охлаждаемого прилавка, его стекло разлетелось на мелкие кусочки, и они остались даже без этого небольшого пляшущего света: пусть он ничего не освещал, но все же с ним было лучше, чем в полной темноте. Вместе с погасшим лучом фонаря гасла и всякая надежда.
Джейк напрягал все свои силы, извивался как только мог, он отчаянно сопротивлялся, стараясь вырваться, освободиться, сбросить с себя эти сковавшие его непонятные тиски. Его судорожные движения напоминали одновременно и припадок эпилептика, и панические метания, и какой‑то фантастический танец. Но ему не удавалось высвободить даже одну руку. Его невидимый противник стискивал Джейка все сильнее и сильнее.
Джейк слышал, как остальные члены группы окликают друг друга; ему казалось, что их голоса долетают до него откуда‑то очень издалека.

13
Неожиданность

Джейк Джонсон исчез.
Прежде чем Талу удалось найти уцелевший фонарь, тот, который уронил Фрэнк Отри, свет в супермаркете замигал, а потом загорелся ярко и ровно. Темнота длилась не больше пятнадцати‑двадцати секунд.
Но Джейк исчез.
В поисках его они осмотрели весь магазин. Его не было ни в проходах между прилавками, ни в холодильнике, где лежало мясо, ни на складе, ня в помещении конторы, ни в раздевалке и душевых для продавцов.
Они вышли из магазина — теперь их оставалось только семеро, — двигаясь вслед за Брайсом со всеми предосторожностями и в глубине души надеясь, что Джейк ждет их снаружи, на улице. Но и там его тоже не было.
Повисшая над Сноуфилдом тишина казалась им теперь приглушенным издевательским смешком.
Тал Уитмен подумал, что ночь стала гораздо более темной, нежели казалась всего несколько минут назад. Она напоминала какую‑то огромную, бездонную и ненасытную утробу, готовую поглотить их в любой момент. А они, не зная и не сознавая того, уже сами ступили в эту утробу.
— Куда он мог подеваться? — спросил Горди. Выглядел он взбешенным, но так бывало всегда, когда Горди хмурился, на самом деле он вовсе не злился, а был просто напуган.
— Никуда он не подевался, — ответил Стю Уоргл. — Его утащили.
— Но он же не звал на помощь.
— Не успел.
— Вы думаете, он еще жив или... уже умер? — спросила Лиза Пэйдж.
— На твоем месте, куколка, — ответил Уоргл, потирая щетину на подбородке, — я бы особенно не надеялся. Готов прозакладывать последний доллар, что где‑нибудь мы его найдем и он будет неподвижен, как камень, и такой же вздувшийся и побагровевший, как все, кого мы тут видели.
Девочка вздрогнула и еще сильнее прижалась к сестре.
— Эй, ребята, давайте не будем списывать Джейка так быстро, — произнес Брайс Хэммонд.
— Согласен, — сказал Тал. — В этом городке действительно много мертвых. Но сдается мне, что большинство жителей не мертвы. Они просто исчезли.
— Они мертвее, чем те младенцы, которых зажарили напалмом. Верно, Фрэнк? — Уоргл никогда не упускал возможности подколоть бывшего офицера, служившего в свое время во Вьетнаме. — Мы их просто пока еще не нашли.
Фрэнк не ответил на этот выпад. Он был достаточно умен и умел контролировать себя, чтобы не отвечать на такие наскоки. Не реагируя на слова Уоргла, он проговорил:
— Чего я не могу понять, так это того, почему оно не схватило нас всех, когда имело такую возможность? Почему оно только сбило Тала с ног?
— Я включал фонарь, — ответил Тал. — Оно этого явно не хотело.
— Да, — продолжал Фрэнк, — но почему из всех нас оно схватило только Джейка и почему сразу же после этого мгновенно исчезло?
— Оно нас дразнит, — сказала доктор Пэйдж. В свете уличного фонаря глаза ее, казалось, горели зеленым огнем. — Помните, я вам говорила о церковном колоколе и пожарной сирене? Что‑то похожее и тут. Оно играет с нами, как кошка с мышью.
— Но зачем? — раздраженно спросил Горди. — Что оно от этого имеет? Чего хочет?
— Погодите‑ка минутку, — перебил Брайс. — Почему это мы все вдруг стали говорить «оно»? Когда я последний раз спрашивал у каждого его мнение, по‑моему, все сошлись на том, что подобное могла сделать только шайка убийц‑психопатов. Маньяков. То есть людей.
Все стояли молча и неловко переглядывались между собой. Никто не торопился первым высказать то, что было на уме у всех. То, что раньше представлялось совершенно немыслимым, теперь казалось уже вполне мыслимым, даже реальным. Но есть вещи, которые нормальному разумному человеку обычно непросто бывает выразить в словах.
Из темноты налетел сильный порыв ветра, и деревья склонились почтительно и благоговейно.
Свет в уличных фонарях опять заколебался.
Все насторожились, встревоженные этим миганием. Тал положил руку на рукоятку револьвера, хотя и не стал доставать его из кобуры. Но на этот раз свет не погас.
Они напряженно вслушивались в кладбищенскую тишину городка. Но единственным звуком был шелест потревоженных ветром деревьев, похожий на долгий, постепенно иссякающий выдох на краю могилы, на протяжный предсмертный вздох.
«Джейк и вправду мертв, — подумал Тал. — На этот раз Уоргл прав. Джейк мертв, а может быть, и все мы уже трупы, просто мы этого еще не знаем».
Обращаясь к Фрэнку Отри, Брайс спросил:
— Фрэнк, почему ты сказал «оно», а не «они» или как‑нибудь еще?
Фрэнк посмотрел на Тала, ища поддержки, но Тал и сам толком не понимал, почему он тоже говорил «оно». Фрэнк откашлялся, прочищая горло, переступил с ноги на ногу, поглядел на Брайса, пожал плечами:
— Ну, наверное, сэр, я сказал «оно» потому... ну... солдат, то есть если бы противником был человек, убил бы нас там, в супермаркете, раз у него была такая возможность. Всех сразу, прямо в темноте.
— Значит, ты считаешь, что наш противник — что? — не человек?
— Может быть, это какое‑то... животное?
— Животное? Ты и в самом деле так думаешь?
Чем дольше продолжался этот разговор, тем больше Фрэнку становилось явно не по себе.
— Нет, сэр.
— Ну, а что же ты думаешь? — спросил Брайс.
— Черт возьми, я даже не знаю, что и думать, — с отчаянием в голосе произнес Фрэнк. — Вы знаете, я человек военный. Военные не любят ни во что ввязываться вслепую. Они обычно очень тщательно планируют свою стратегию. А хорошее, основательное стратегическое планирование зависит от того, каким опытом мы обладаем и насколько он надежен. Что происходило в похожих сражениях в прошлых войнах? Что делали другие в подобных обстоятельствах? Добились они успеха или потерпели неудачу? А тут у нас не только нет в прошлом чего‑либо похожего, нам вообще не с чем это сравнивать. Нет никакого опыта, на основе которого можно было бы строить предположения. Все это так странно. Вот поэтому я и думаю о нашем враге как о каком‑то неопределенном, безличном «оно».
— А вы? — спросил Брайс, поворачиваясь к доктору Пэйдж. — Почему вы говорили «оно»?
— Не знаю. Наверное, по тем же причинам, что и Отри.
— Но ведь именно вы высказали гипотезу о том, что под влиянием болезни здесь могли появиться помешанные, которые потом превратились бы в стаю маньяков‑убийц. Сейчас вы это исключаете?
— Нет, — нахмурилась она. — Пока еще мы ничего не можем исключать. Но, шериф, я никогда не утверждала, что такое объяснение — единственно возможное.
— У вас есть другие объяснения?
— Нет.
— А у тебя? — Брайс посмотрел на Тала.
Тал, как и Фрэнк несколькими минутами раньше, тоже не знал, что ответить, и чувствовал себя крайне неудобно.
— По‑моему, я стал говорить «оно», потому что я уже не могу соглашаться с предположением о маньяках‑убийцах.
— Вот как? А почему нет? — Тяжелые веки Брайса поднялись от удивления небывало высоко.
— Из‑за того, что произошло в гостинице «При свечах», — ответил Тал. — Когда мы спустились вниз и обнаружили в вестибюле на столике эту руку, сжимающую карандаш для бровей, который мы искали... ну... мне кажется, маньяк‑убийца такого бы не сделал. Все мы уже достаточно давно работаем в полиции и навидались подобных типов. Кому‑нибудь из вас когда‑либо доводилось встречать психопата, у которого было бы чувство юмора? Пусть даже какое‑нибудь гнусное, извращенное, но чувство юмора? Все они — люди, абсолютно лишенные этого чувства. Они утратили способность смеяться над чем бы то ни было. Может быть, отчасти поэтому они и чокнутые. И когда я увидел эту руку на столике в вестибюле, я сразу понял, что она не стыкуется с предположением о маньяке. Я согласен с Фрэнком: я тоже склонен пока думать о нашем враге как о безличном «оно».
— Почему никто из вас не хочет признаться в том, что вы на самом деле думаете? — тихо проговорила Лиза Пэйдж. Ей было четырнадцать лет, она была подростком, который вот‑вот должен был превратиться в красивую молодую девушку, но сейчас она смотрела на всех остальных с той наивностью и прямотой, с какой смотрят обычно маленькие дети. — Ведь в глубине души по‑настоящему каждый из нас знает, что все это сделали не люди. Господи, все так ужасно — одни ощущения при виде этого чего стоят, — так странно и отвратительно. И чем бы оно ни было, все мы чувствуем, что оно здесь. Мы все боимся этого «оно». И поэтому из последних сил стараемся сделать вид, будто его тут нет. Не признаемся себе в очевидном.
Один только Брайс выдержал взгляд девочки, не отводя глаз, и задумчиво, изучающе глядел на Лизу. Все остальные потупились. Друг на друга они тоже избегали смотреть.
«Не любим мы вглядываться в самих себя, — подумал Тал, — а девочка призывает нас именно к этому. Нам не хочется всмотреться в себя и обнаружить внутри голое примитивное суеверие. Мы же ведь все цивилизованные, образованные, взрослые люди. А взрослые не должны верить во всякую чертовщину».
— Лиза права, — сказал Брайс. — Единственный способ разрешить эту загадку — а может быть, и единственный способ нам самим не стать очередными жертвами — это подойти к ней непредубежденно, ничем не сдерживать свое воображение.
— Согласна, — сказала доктор Пэйдж.
— И что же нам прикажете думать? — с сомнением покачал головой Горди Брогэн. — Вообще все что угодно? Я хочу сказать: какие‑нибудь пределы нашему воображению должны быть? Или надо учитывать и такие версии, как привидения, оборотни... даже вампиры? Должно же быть что‑то такое, что мы могли бы заведомо исключить.
— Разумеется, — терпеливо проговорил Брайс. — Никто не утверждает, Горди, что мы имеем дело с привидениями или оборотнями. Но мы должны понимать, что столкнулись с чем‑то неизвестным. Вот и все. С неизвестным.
— Не согласен, — угрюмо возразил Стю Уоргл. — Какое, черт возьми, неизвестное! Рано или поздно мы выясним, что все это — дело рук какого‑нибудь извращенца, какого‑нибудь грязного вонючего подонка, одного из тех мерзавцев, которых все мы уже насмотрелись.
— При таком взгляде, как у тебя, Уоргл, — сказал Фрэнк, — мы обязательно упустим какую‑нибудь существенную улику. И кончится тем, что нас всех перебьют.
— Не торопись с выводами, — ответил Уоргл. — Увидишь, что я прав. — Он сплюнул на тротуар, заложил большие пальцы за пояс, на котором была подвешена кобура, и принял вид человека, осознающего, что во всей этой компании он единственный, кому удалось сохранить хладнокровие и трезвость мысли.
Тала Уитмена эта поза не обманула: он ясно видел, что и Уоргл тоже испытывает страх и ужас. Хоть Стю и был одним из самых толстокожих людей, с какими доводилось встречаться Талу, он все‑таки не утратил тех примитивных инстинктов, о которых говорила Лиза. Хотел он это признать или нет, но он явно ощущал ту же самую до костей пробирающую холодную дрожь, как и все они.
Фрэнк Отри тоже понял, что спокойствие и невозмутимость Уоргла — не более чем поза. Тоном, в котором сквозило преувеличенное и неискреннее восхищение, Фрэнк проговорил:
— Своим прекрасным примером, Стю, ты нас вдохновляешь. Укрепляешь наши силы. И что бы мы только без тебя делали?
— Без меня, Фрэнк, — ехидно ответил Уоргл, — ты бы уже давным‑давно был в дерьме.
— По‑моему, это здорово похоже на самомнение, а? — Фрэнк с деланным смущением посмотрел на Тала, Горди и Брайса.
— Есть малость. Но не вини Стю, — сказал Тал. — В его случае самомнением природа просто лихорадочно пыталась заполнить вакуум.
Шутка была не особенно удачной, но она вызвала взрыв громкого хохота. Даже Стю, который, хоть и обожал подкалывать других, терпеть не мог, когда подкалывали его самого, изобразил тем не менее некое подобие улыбки.
Тал понимал, что смеются не над шуткой, смеются, скорее над самой Смертью, хохочут прямо в ее костлявое лицо.
Но когда смех затих, ночь оставалась все такой же темной.
Городок был противоестественно тих.
Джейк Джонсон не появился.
И оно было где‑то рядом.
Доктор Пэйдж повернулась к Брайсу Хэммонду и спросила:
— Хотите взглянуть на дом Оксли?
— Не сейчас, — отрицательно покачал головой Брайс. — Я считаю, нам надо приостановить дальнейший осмотр городка до тех пор, пока мы не получим подкрепления. Я не собираюсь терять людей. Во всяком случае, рисковать не буду.
Тал увидел, как в глазах Брайса отразилось страдание — он вспомнил о Джейке.
«Брайс, дружище, — подумал он, — если что‑то не так, ты всегда берешь всю ответственность на себя; а если все хорошо, то готов поделиться успехом со всеми, даже когда заслуга целиком и полностью принадлежит тебе».
— Пойдемте обратно, в местный участок, — сказал Брайс. — Надо хорошенько продумать все, что нам необходимо будет сделать. И мне нужно позвонить.
Они двинулись назад тем же путем, каким пришли сюда. Стю Уоргл, все еще преисполненный решимости доказать свое бесстрашие, настоял на том, что на этот раз он должен быть замыкающим, и всю дорогу с важным видом тащился сзади.
Когда они дошли до Скайлайн‑роуд, раздался звон церковного колокола, заставивший всех вздрогнуть. Колокол протяжно ударил снова, потом еще раз и еще.
Талу показалось, что этот металлический звук отдается резонансом у него в зубах.
Они остановились на углу, вслушиваясь в звук колокола и вглядываясь в противоположный, западный конец Вейл‑лэйн. Кирпичная церковная колокольня возвышалась совсем недалеко, чуть больше чем в квартале от них; на каждом углу ее островерхой крыши светились неяркие огоньки.
— Это католическая церковь Божьей Матери на Горе, — пояснила полицейским доктор Пэйдж, стараясь перекричать звук колокола. — Сюда ездят из всех здешних деревушек.
Церковный колокол может звучать как вдохновенная жизнерадостная музыка. Но в этом звоне, решил Тал, не было ничего жизнерадостного.
— Кто же в него звонит? — спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Горди.
— Возможно, и никто, — сказал Фрэнк. — Он может быть соединен с каким‑нибудь механическим приспособлением или с таймером.
Колокол на освещенной колокольне раскачивался из стороны в сторону, издавая все тот же, на одной ноте, звук и отбрасывая вокруг слабый медный отблеск.
— А обычно по воскресеньям в это время здесь звонят? — спросил Брайс у доктора Пэйдж.
— Нет.
— Значит, это не таймер.
Колокол, раскачивавшийся высоко над землей, снова подмигнул им медным боком и прогудел еще раз.
— Но кто же дергает за веревку? — спросил Горди Брогэн.
У Тала Уитмена возникла перед глазами зловещая картина: это мертвый Джейк Джонсон, раздувшийся, посиневший и холодный как лед, стоит там, в комнате звонаря, в нижней части колокольня, и обескровленными руками сжимает веревку колокола; он мертв, но каким‑то непостижимым образом в состоянии двигаться; он мертв, по тем не менее он дергает эту веревку, дергает ее снова и снова, задрав кверху свое мертвое лицо и улыбаясь широкой, но мрачной улыбкой мертвеца, а его вылезающие из орбит глаза смотрят на раскачивающийся под островерхой крышей гудящий колокол.
Тала передернуло.
— Может быть, стоит дойти до церкви и посмотреть, кто там есть, — предложил Фрэнк.
— Нет, — мгновенно возразил Брайс. — Именно этого оно от нас и хочет. Чтобы мы подошли посмотреть. Чтобы мы зашли в церковь, а тогда оно опять выключит свет...
Тал про себя отметил, что Брайс теперь тоже стал говорить «оно».
— Да, — согласилась Лиза Пэйдж. — Оно сейчас там, в эту самую минуту, и оно нас поджидает.
Даже Стю Уоргл на этот раз не поддержал мысль о том, чтобы заглянуть сейчас в церковь.
Было видно, как колокол на верхней, открытой части колокольни раскачивался из стороны в сторону, бросая медные отблески: качнулся, сверкнул, опять качнулся, еще раз сверкнул — как будто вместе с монотонным гудением он световой азбукой Морзе передавал им послание, обладающее некоей гипнотической силой: «У вас закрываются глаза, вас тянет в сон, хочется вздремнуть, еще сильнее хочется, вы засыпаете, засыпаете... вы уже спите, глубоко спите, вы в трансе... вы мне подчиняетесь... вы пойдете в церковь... пойдете сейчас, прямо сейчас... вы придете, придете в церковь и увидите тот удивительный сюрприз, который вас тут ждет... придете... придете... идите...»
Брайс передернул плечами, как будто сбрасывая с себя наваждение, и сказал:
— Раз оно хочет, чтобы мы зашли в церковь, значат, именно этого делать не стоит. Пока не рассветет, ничего больше осматривать не будем.
Они повернулись к Вейл‑лэйн спиной и пошли по Скайлайн‑роуд на север, мимо ресторана «Горный вид», по направлению к полицейскому участку.
Они успели пройти не больше двадцати футов, как церковный колокол вдруг замолчал.
Жуткая и таинственная тишина стала снова расползаться по городку, заливая собою все вокруг, словно вязкая жидкость.
Когда они добрались до полицейского участка, то обнаружили, что труп Пола Хендерсона исчез. Бесследно. Как будто мертвый полицейский просто встал и ушел, словно Лазарь.

14
Операция начинается

Брайс сидел на столе, за которым раньше работал Пол Хендерсон. Открытый номер «Тайма», который Пол, должно быть, читал в тот самый момент, когда Сноуфилд подвергся нападению, Брайс сдвинул в сторону. Сейчас перед ним лежал лист желтой бумаги из блокнота, заполненный убористым почерком Хэммонда.
Все остальные, находившиеся в комнате, были заняты выполнением поручений, которые он им дал. В полицейском участке воцарилась атмосфера военного лагеря. Твердая решимость каждого выжить во что бы то ни стало непонятным образом сплотила всех, породив пока еще слабое и хрупкое, но с каждой минутой крепнущее чувство товарищества. Возник даже своеобразный осторожный оптимизм, возможно, основанный на том, что хотя вокруг них были одни трупы, но сами они до сих пор еще живы.
Брайс быстро пробежал глазами составленный им список, проверяя, не забыл ли он чего. Просмотрев листок еще раз, он пододвинул к себе телефон. Гудок в трубке раздался сразу же, и шериф вздохнул с облегчением, вспомнив, с какими трудностями пришлось совсем недавно столкнуться Дженифер Пэйдж.
Он немного поколебался, прежде чем набрать первый номер. На него тяжким грузом давило осознание всей неимоверной значимости происшедшего. Ничего подобного случившемуся — полному истреблению населения целого города, причем невероятному по жестокости, не было нигде и никогда. Уже через несколько часов в Санта‑Миру начнут слетаться десятки и сотни журналистов со всего мира. К утру сообщения из Сноуфилда и репортажи о нем вытеснят с первых страниц газет все другие новости.
Сколько бы ни продлился этот кризис, на всем его протяжении Си‑би‑эс, Эй‑би‑си и Эн‑би‑си будут прерывать свои обычные программы, чтобы передавать самые последние известия из Сноуфилда. Все средства массовой информации будут обсуждать случившееся. И пока не станет ясно, сыграл ли какую‑нибудь роль в происшедшем неизвестный микроб или бактерия, сотни миллионов людей будут, затаив дыхание, гадать, не подписан ли в Сноуфилде смертный приговор и им тоже. Но даже если версию с инфекцией можно будет исключить, внимание всего мира не переключится на что‑нибудь другое до тех пор, пока тайна Сноуфилда не найдет объяснения. И давление на тех, от кого зависит как можно более быстрое решение этой загадки, наверняка будет невыносимым.
Жизнь самого Брайса в результате всех этих событий, конечно же, изменится до неузнаваемости. Он возглавляет местную полицию, а значит, будет обязательно фигурировать во всех телерепортажах и газетных сообщениях. Подобная перспектива приводила его в ужас. Он не принадлежал к числу тех шерифов, что любят красоваться перед объективами. Он предпочитал держаться в тени.
Но теперь уж, после всего того, что произошло в Сноуфилде, никуда от такой перспективы не денешься.
Не прибегая к помощи оператора, он напрямую набрал тот номер в своем департаменте в Санта‑Мире, который всегда использовал в экстренных случаях. Дежурил сержант Чарли Мерсер, толковый человек, на которого всегда можно положиться — он сделает все в точности так, как будет сказано.
Чарли поднял трубку посередине второго гудка:
— Департамент шерифа. — У него был вялый, немного гнусавый голос.
— Это Брайс Хэммонд, Чарли.
— Так точно, сэр. Мы здесь все гадаем, что у вас там произошло.
В нескольких фразах Брайс обрисовал ему сложившееся в Сноуфилде положение.
— О Господи! — проговорил Чарли. — А Джейк что, погиб?
— Мы пока не знаем точно, погиб ли он. Можно надеяться, что нет. А теперь слушай внимательно, Чарли. В ближайшие пару часов нам надо многое успеть сделать. Нам будет значительно легче, если до тех пор, пока мы но организуем здесь свою базу и не возьмем под контроль окрестности Сноуфилда, будет сохраняться полная секретность. Что бы это ни было, надо удержать его здесь, внутри. Удерживание, Чарли, — вот ключевое слово. Сноуфилд нужно плотно запечатать, а добиться этого будет гораздо проще, если мы успеем сделать все необходимое раньше, чем сюда начнут подваливать журналисты. Я знаю, что на тебя я могу положиться, ты будешь держать язык за зубами, но вот некоторые другие...
— Не беспокойтесь, — ответил Чарли, — пару часов мы выдержим, не протрепемся.
— Хорошо. Прежде всего мне нужны еще двенадцать человек. Двоих на тот пост, который мы выставили на повороте к Сноуфилду, я десять сюда, ко мне. По возможности постарайся отобрать холостяков и тех, у кого нет детей.
— Неужели настолько серьезно?
— Да. И лучше присылай тех, у кого нет в Сноуфилде родственников. Дальше: пусть они захватят с собой питьевую воду и еду из расчета на два дня. Я не хочу пользоваться здесь, в Сноуфилде, ничем, пока мы не убедимся, что это безопасно.
— Понял.
— Пусть каждый захватит личное оружие, гранаты со слезоточивым газом и ружье для борьбы с уличными беспорядками.
— Понял.
— У вас там останется мало народу, и особенно трудно станет, когда начнут съезжаться журналисты. Вызовите дополнительные полицейские силы для регулирования движения и предотвращения уличных беспорядков. Теперь, Чарли: ты ведь хорошо знаешь эту часть нашего округа, верно?
— Я родился и вырос в Пайнвилле.
— Я так и думал. Я вот смотрю сейчас на карту округа, и, насколько я понимаю, в Сноуфилд ведут только две дороги. Одна — это шоссе, которое мы уже закрыли. — Он повернулся на кресле и уставился на огромную карту, висевшую в рамке на стене. — И кроме того, есть след от старого пожара, поднимающийся с той стороны горы примерно на две трети ее высоты. Там, где этот след кончается, начинается что‑то вроде естественной тропы. По‑видимому, это пешая тропа, а не дорога, но, если верить карте, она выходит прямо к началу самой длинной лыжной трассы, которая идет с этой стороны горы и ведет прямо в Сноуфилд.
— Да, — ответил Чарли. — Я там ходил в свое время с рюкзаком за плечами, по тем лесам. Официально это называется «старая горная лесная тропа». А мы, местные, называли ее «тропой измора».
— Надо поставить двух человек в самом низу, у начала пожарища, и поворачивать назад всякого, кто попытается подойти с той стороны.
— На это может отважиться только какой‑нибудь совсем уж ненормальный репортер.
— Рисковать мы не можем. А еще дороги есть кроме тех, что показаны на карте?
— Нету, — ответил Чарли. — Если только идти в Сноуфилд напрямую, прокладывая себе дорогу самому. Но там действительно совершенно дикие места. Не такие, где можно поставить палатку на выходные, отнюдь. Туда и опытный‑то турист не сунется. Это было бы просто глупо.
— Ну ладно. Теперь мне нужен номер телефона, который у нас где‑то записан. Помнишь, я ездил в Чикаго на семинар для офицеров полиции... где‑то года полтора назад. И там выступал этот представитель из армии... По‑моему, его звали Копперфильд. Да, генерал Копперфильд.
— Точно, — ответил Чарли. — Военно‑медицинская служба, отдел бактериологической защиты.
— Совершенно верно.
— По‑моему, то, где служит Копперфильд, называется бригадой гражданской обороны. Подождите немного. — Чарли отсутствовал меньше минуты. Вернувшись, он продиктовал Брайсу номер. — Это в Дагвэе, штат Юта. Господи, а вы считаете — в Сноуфилде произошло что‑то такое, что заставит этих ребят туда примчаться? Тогда это действительно ужас.
— Это действительно ужас, — согласился Брайс. — Еще вот что. Передай по телетайпу это имя: Тимоти Флайт. — Брайс продиктовал по буквам. — Словесного портрета нет. Адрес неизвестен. Узнай, не числится ли он в розыске. И проверь в ФБР тоже. А потом выясни все, что сможешь, о супругах Орднэй из Сан‑Франциско. — Он дал Чарли адрес, который был записан в гостиничной книге регистрации. — И еще одно. Пусть те, кто сюда поедет, захватят из нашего окружного морга пластиковые мешки для трупов.
— Сколько?
— Ну, для начала... две сотни.
— Две... сотни?!
— Потом может понадобиться гораздо больше. Возможно, придется просить в соседних округах. Так что узнай заранее, смогут ли они нам столько дать. Здесь пропала масса народу, но их тела еще могут отыскаться. В городке жило около пятисот человек. Возможно, столько мешков нам и понадобится.
«А может быть, и больше, чем пятьсот, — подумал Брайс. — Несколько мешков могут понадобиться и для нас самих».
Хотя Чарли слушал самым внимательным образом, когда Брайс говорил ему, что не стало целого городка, и хотя он, безусловно, верил словам Брайса, но сердцем он не прочувствовал всех масштабов этой страшной катастрофы до тех пор, пока не услышал просьбу прислать двести мешков для тел. Истинным смыслом случившегося он проникся только тогда, когда представил себе все эти трупы, запечатанные в светонепроницаемые пластиковые мешки и разложенные вдоль улиц Сноуфилда.
— Пресвятая Богородица! — выговорил Чарли Мерсер.

* * *

Пока Брайс Хэммонд говорил по телефону с Чарли Мерсером, Фрэнк и Стю начали разбирать массивную полицейскую радиостанцию, что стояла возле задней стены комнаты. Брайс поручил им выяснить, почему она не работала, так как никаких видимых повреждений на ней не было.
Лицевая панель радиостанции закреплялась десятью туго завинченными шурупами. Фрэнк был занят тем, что один за другим отвертывал их.
От Стю, как всегда, особой помощи не было. Он главным образом глазел на доктора Пэйдж, которая занималась чем‑то вместе с Талом Уитменом в другой части комнаты.
— А она ничего, неплохой кусочек, — проговорил Стю, бросая алчные взгляды на докторшу и одновременно ковыряя в носу.
Фрэнк промолчал.
Стю посмотрел на то, что извлек из носа, так, словно это была только что найденная в раковине необыкновенная жемчужина, затем опять перевел взгляд на врачиху:
— Ты только посмотри, как на ней джинсы сидят, а? Эх, хорошо бы ей вставить!
Фрэнк уставился на три уже вывинченных им шурупа и сосчитал до десяти, стараясь подавить в себе желание загнать один из них прямо в толстый череп Стю.
— Надеюсь, у тебя хватит ума не пытаться к ней подъехать.
— А почему нет? Такой кадр! А я их повидал, знаю.
— Только попробуй, шериф тебе покажет.
— Шерифом меня не запугаешь.
— Ты меня поражаешь, Стю. Как ты можешь думать сейчас о сексе? Тебе не приходило в голову, что мы все тут запросто можем погибнуть еще сегодня ночью, может быть, даже в следующую минуту?
— Тем больше оснований подъехать к ней, если удастся, — ответил Уоргл. — Черт возьми, если все равно помирать, так чего церемониться? Не пропадать же ей зря? Верно? Да и другая ничего.
— Кто другая?
— Девчонка, — сказал Уоргл.
— Ей же только четырнадцать.
— То, что надо!
— Она же ребенок, Уоргл.
— Для этого уже вполне годится.
— Ты больной.
— А тебе бы разве не хотелось, Фрэнк, чтобы эти плотненькие хорошенькие ножки обвились вокруг тебя, а?
Отвертка выскользнула из головки шурупа и со скрежетом проехала по металлу.
Тихим, почти неслышным голосом, от которого тем не менее мгновенно сдуло ухмылку с физиономии Уоргла, Фрэнк произнес:
— Если только я услышу, что ты хоть одним своим вонючим пальцем дотронулся до этой девочки — или до любой другой, где бы то ни было и когда бы то ни было, — я не просто помогу отдать тебя под суд. Я тобой сам займусь. Я знаю, как это делать, Уоргл. Я не зря служил во Вьетнаме. Я там воевал, а не по штабам отсиживался. И знаю, как надо обращаться с такими, как ты. Хорошо расслышал? Понял меня?
На какое‑то время Уоргл лишился дара речи и только бессмысленно смотрел в глаза Фрэнку.
Из разных углов довольно большой комнаты до них долетал шум разговоров, но разобрать слова было невозможно. Ясно было, что никто из окружающих не слышал Фрэнка и Уоргла и не понял смысла сцены, только что разыгравшейся возле радиостанции.
Наконец Уоргл моргнул, облизал губы, посмотрел вниз, на ботинки, поднял взгляд и изобразил на лице улыбку, которая должна была показать, что все сказанное раньше — чепуха, обычный, ничего не значащий треп:
— Да брось ты, Фрэнк, не психуй. И не заводись. Это же я так, несерьезно.
— Ты меня понял? — повторил Фрэнк.
— Понял, понял. Но говорю тебе, я же это несерьезно. Просто так, самая обычная трепотня. Что, ты никогда не слышал, как ребята треплются в раздевалке? Или сам не трепался? Ты же знаешь, что я ничего подобного не сделаю. Что я, извращенец какой, прости Господи? Брось, Фрэнк, расслабься. О'кей?
Фрэнк посмотрел на него еще немного, а потом произнес:
— Давай‑ка разберем это радио.

* * *

Тал Уитмен открыл высокий металлический сейф, в котором хранилось оружие.
— Боже, да здесь целый арсенал, — сказала Дженни Пэйдж.
Тал начал передавать ей оружие, а она раскладывала его на стоящем поблизости столе.
Для такого городка, как Сноуфилд, запасы огнестрельного оружия в сейфе были, пожалуй, чрезмерными. Две мощные винтовки со снайперскими прицелами. Два карабина. Два специальных короткоствольных ружья, которые применяются при уличных беспорядках: они стреляют пластмассовыми мягкими пулями и не могут никого убить. Две ракетницы. Два ружья для стрельбы гранатами со слезоточивым газом. Три револьвера: два тридцать восьмого калибра и один большой «смит‑веесон — магнум».
Пока лейтенант выкладывал на стол коробки с патронами, Дженни взяла «магнум» и рассмотрела его повнимательнее.
— Чудовищная штука, правда?
— Да. Таким быка остановить можно.
— А Пол держал здесь все в отличном состоянии.
— Похоже, вы разбираетесь в оружии, — сказал лейтенант, продолжая выкладывать коробки.
— Всегда терпеть его не могла. И никогда не думала, что обзаведусь своим, — ответила Дженни. — Но после того как я здесь прожила уже месяца три, нам стала досаждать банда мотоциклистов, устроившая что‑то вроде своего летнего лагеря возле шоссе на Маунт‑Ларсон.
— "Хромированные дьяволы".
— Они, — подтвердила Дженни. — Мерзкие типы.
— Мягко говоря.
— Пару раз, когда я вечерами ездила по вызовам в Маунт‑Ларсон или в Пайнвилль, ко мне приставали мотоциклисты. Они ехали и справа, и слева от моей машины, держались очень близко, так что это было небезопасно, скалились, махали руками, что‑то кричали мне. В общем, вытворяли разные глупости. Ничего плохого они в общем‑то не пытались делать, но я все равно чувствовала, что мне...
— Угрожают.
— Верно. Поэтому я купила револьвер, научилась стрелять и получила разрешение на ношение.
Лейтенант принялся вскрывать коробки с патронами.
— А воспользоваться хоть раз им пришлось?
— Ну, стрелять, слава Богу, не пришлось ни разу, — сказала она. — Но показать один раз пришлось. Я ехала в Маунт‑Ларсон, только‑только стемнело, и «дьяволы» опять ко мне прицепились, но на этот раз не так, как обычно. Четверо окружили меня со всех сторон, взяли в «коробочку» и начали притормаживать, заставляя меня остановиться. В конце концов они все‑таки вынудили меня встать прямо посередине дороги.
— Сердечко у вас, наверное, заколотилось, а?
— Еще как! Один из этих «дьяволов» слез с мотоцикла. Здоровый такой, больше шести футов ростом, с длинными курчавыми волосами и с бородой. Вокруг головы повязка. И золотая серьга в ухе. Прямо как пират.
— У него на ладонях не были вытатуированы глаза — красный и желтый?
— Точно! По крайней мере на той руке, которой он оперся о ветровое стекло моей машины, когда смотрел на меня.
Лейтенант облокотился на стол, на котором было разложено оружие.
— Его зовут Джин Терр. Он главарь «Хромированных дьяволов». Одна из худших банд подобного толка. Два или три раза он побывал за решеткой, но его никогда не сажали за что‑нибудь серьезное и он никогда не задерживался подолгу. Всякий раз, когда казалось, что уж теперь‑то он должен сесть крепко, кто‑нибудь из его людей брал всю вину на себя. У него потрясающая власть над членами банды. Они сделают все, что он захочет. Они на него разве что не молятся. И даже попав в тюрьму, они сохраняют ему верность, а Джитер продолжает о них заботиться, переправляет им туда деньги, наркотики. Он знает, что мы не можем ничего ему сделать, и потому доводит нас почти до бешенства своей вежливостью, заявлениями о том, что всегда готов нам помочь, и вообще тем, что изображает из себя честного и сознательного гражданина. У него это любимая шутка. Так значит, Джитер подошел к вашей машине и уставился на вас. И что же было дальше?
— Да. Он хотел, чтобы я вышла из машины, а я не хотела этого делать. Требовал опустить окно, чтобы нам не приходилось кричать. Я ответила, что не возражаю немного покричать. Тогда он пригрозил, что разобьет окно, если я его не опущу. Я понимала, что, если опущу окно, он просунет руку внутрь и отопрет дверь, поэтому решила лучше сама выйти из машины. Я ему сказала, что выйду, если он отойдет немного подальше. Он отошел, и я выхватила из‑под сиденья револьвер. Как только я открыла дверцу и вышла, он на меня полез. А я воткнула ствол револьвера прямо ему в пузо. Револьвер был взведен, курок оттянут — это он сразу увидел и понял.
— Хотел бы я поглядеть на его физиономию в тот момент! — улыбнулся лейтенант Уитмен.
— Я была перепугана до смерти, — продолжала вспоминать Дженни. — Конечно, я боялась его. Но я боялась и того, что мне, может быть, придется выстрелить. Я даже не была уверена в том, смогу ли нажать на спусковой крючок. Но я понимала: нельзя показать Джитеру свою неуверенность.
— Если бы он ее увидел, он бы вас живьем сожрал.
— Вот и я так подумала. Поэтому я держалась очень хладнокровно и очень твердо. Я ему сказала, что я врач, что я еду к тяжелому больному и что я очень тороплюсь. Говорила я тихо. Трое других сидели на своих мотоциклах: им не было видно револьвера и они не слышали, о чем мы говорили. Этот Джитер, как мне показалось, из разряда тех, кто скорее умрет, чем позволит, чтобы другие видели, как им командует женщина. Поэтому я не хотела, чтобы его дружки поняли, что происходит: тогда он мог бы выкинуть какую‑нибудь глупость.
— Верно вы его раскусили, — одобрительно покачал головой лейтенант.
— Я ему напомнила, что ему самому может когда‑нибудь понадобиться врач. Допустим, он врежется во что‑нибудь на своем мотоцикле и будет валяться на дороге с тяжелой раной, и тут по вызову приеду я: если он сделает мне что‑нибудь плохое, мне ведь захочется ему ответить тем же, верно? Я ему сказала, что у врача много возможностей сделать так, чтобы рана была как можно более болезненной, чтобы она долго и тоже болезненно заживала, чтобы возникли всякие осложнения. И посоветовала подумать обо всем этом.
Лейтенант Уитмен пораженно смотрел на нее.
— Не знаю, — продолжала Дженни, — это ли на него подействовало, или просто то, что у меня был револьвер. Но он смешался, а потом разыграл великолепную сцену для своих дружков. Он им сказал, что я — знакомая его близкого друга. Сказал, что видел меня всего раз, несколько лет назад, и поэтому не сразу узнал. «Хромированным дьяволам» было велено оказывать мне всяческое почтение. Никто из них и никогда не должен ко мне приставать. После этого он уселся на свой «харлей» и укатил, а остальные двинулись за ним.
— И после всего этого вы поехали в Маунт‑Ларсон?
— А что же мне было делать? Пациент‑то ждал.
— Невероятно.
— Но могу вам признаться: всю дорогу до Маунт‑Ларсона меня трясло и прошибал холодный пот.
— И с тех пор ни один мотоциклист больше к вам не приставал?
— Наоборот, теперь, когда они меня обгоняют на местных дорогах, то всегда улыбаются и машут рукой.
Уитмен расхохотался.
— Вот вам ответ на ваш вопрос, — сказала Дженни. — Я умею пользоваться револьвером, по надеюсь, что мне никогда не придется ни в кого стрелять.
Она посмотрела на «магнум», который так и держала в руке, нахмурилась, открыла коробку с патронами и принялась заряжать револьвер.
Лейтенант взял несколько патронов из другой коробки и зарядил карабин.
Они помолчали некоторое время, потом лейтенант спросил:
— А вы бы и вправду сделали то, о чем говорили Джину Терру?
— Что? Выстрелила бы?
— Нет. Я хочу сказать, если бы он действительно сделал вам что‑нибудь плохое, может быть, изнасиловал бы, а потом попал к вам в качестве пациента... вы бы и вправду?...
Дженни полностью зарядила «магнум», повернула на место цилиндр и положила револьвер.
— Ну, искушение так поступить у меня бы возникло. Но с другой стороны, я очень уважаю клятву Гиппократа. Поэтому... что ж... наверное, в глубине души я тряпка, но — я бы сделала для Джитера все, что необходимо, самым лучшим образом.
— Так я и знал, что вы это скажете.
— Я только на словах твердая и решительная, а внутри я кисель.
— Ну прямо, — возразил Уитмен. — Далеко не у каждого хватило бы духу так противостоять ему, как это сделали вы. Но если бы он причинил вам вред, а вы потом, чтобы поквитаться с ним, нарушили бы клятву врача... это уже было бы другое дело.
Дженни подняла взгляд от револьвера тридцать восьмого калибра, который взяла со стола из общей кучи оружия, и внимательно посмотрела на чернокожего полицейского. Его глаза глядели ясно, открыто, дружелюбно.
— Доктор Пэйдж, у вас, как мы говорим, «правильное нутро». Если хотите, зовите меня Тал. Меня почти все так зовут. Это сокращенное от Талберт.
— Хорошо, Тал. А ты зови меня Дженни.
— Ну, не знаю, хорошо ли это.
— Вот как? А в чем дело?
— Вы все‑таки доктор, и все такое. Моя тетушка Бекки — она меня вырастила и воспитала — очень уважала всех докторов. И мне как‑то странно называть доктора просто... по имени.
— Знаешь, врачи тоже люди. А с учетом переделки, в которую мы все тут попали...
— Все равно, — отрицательно покачал головой Уитмен.
— Ну, если для тебя это так важно, зови меня так, как зовет большинство пациентов.
— Это как?
— Просто док.
— Док? — Он задумался, и по лицу его стала медленно расплываться улыбка. — Док. Как‑то при этом слове вспоминаются те седые сварливые простаки, которых давным‑давно, еще в тридцатые и сороковые годы играл в кино Барри Фитцджеральд.
— Уж извини, но я пока не седая.
— Ну, положим, вы и не старая простушка.
Дженни негромко рассмеялась.
— А мне нравится это слово. В нем есть какая‑то дружеская ирония, — сказал Уитмен. — Док. Да, пожалуй, оно подходит. Когда я представляю себе, как вы ткнули револьвер в пузо этому Джину Терру — что ж, в тот момент вас можно было назвать «цок».
Они зарядили пару винтовок.
— Тал, зачем нужно столько оружия в полицейском участке такого маленького городка, как Сноуфилд?
— Если полиция округа хочет получать в свой бюджет еще такие же суммы, как те, которыми она располагает, от властей штата и от федерального правительства, то приходится выполнять их требования, какими бы странными они ни были. А одно из этих требований — перечень минимального запаса оружия, которое должно быть в наличии на таком вот полицейском участке. А сейчас... может быть, и хорошо, что у нас тут есть такой арсенал.
— Но пока что мы даже не вздели, в кого могло бы понадобиться стрелять.
— Подозреваю, что увидим, — сказал Тал. — И знаете, что еще я вам скажу?
— Что?
Его широкое темное красивое лицо способно было, оказывается, принимать торжественно‑спокойное и строгое выражение.
— Думаю, вам незачем переживать насчет того, сможете ли вы выстрелить в человека. Мне почему‑то кажется, что нам тут придется иметь дело не с людьми.
Брайс набрал личный, не указанный в телефонных книгах, номер резиденции губернатора штата в Сакраменто. Вначале к телефону подошла горничная, долго повторявшая ему, что губернатор не может взять сейчас трубку, даже для разговора со старым другом и даже если этот разговор касается вопросов жизни и смерти. Она настойчиво предлагала Брайсу передать ей то, что он хотел бы сообщить губернатору. Потом трубку взял управляющий домом — то есть начальник всей работающей в доме прислуги, — посоветовавший Брайсу то же самое, что и горничная. Затем Брайс долго дожидался у телефона, пока наконец трубку с другой стороны не взял Гэри По, помощник и главный политический советник губернатора Джека Ретлока.
— Брайс, — заговорил Гэри, — Джек сейчас никак не может подойти к телефону. Он сидит на очень важном обеде. Мы принимаем японского министра торговли и их генерального консула в Сан‑Франциско.
— Гэри...
— Мы прилагаем прорву усилий к тому, чтобы заполучить сюда, в Калифорнию, новый совместный японо‑американский завод по производству всякой электроники, и мы очень боимся, как бы этот проект не перехватили у нас Техас, Аризона или даже Нью‑Йорк. Господи Боже мой, Нью‑Йорк, ты себе можешь это представить!
— Гэри...
— Я не понимаю, почему японцы вообще даже рассматривают вариант с Нью‑Йорком? Они что, не знают, какие там проблемы с рабочей силой и какой там уровень местных налогов?! Иногда я просто думаю, что...
— Гэри, заткнись!
— Что?!
Брайс никогда ни на кого не повышал голоса. Вот почему даже Гэри По, обладавший способностью говорить быстрее и громче любого ярмарочного зазывалы, был на этот раз поражен и смолк.
— Гэри, у нас ЧП. Позови Джека.
— Брайс, я уполномочен... — обиженным голосом заговорил По.
— Гэри, в ближайшие два часа мне нужно сделать чертову уйму разных дел. Если, конечно, я проживу эти два часа и успею хоть что‑то сделать. Поэтому я не могу тратить пятнадцать минут на то, чтобы объяснить все происходящее тебе, а потом еще столько же, чтобы снова объяснить то же самое Джеку. Послушай, я сейчас нахожусь в Сноуфилде. Такое впечатление, что все, кто тут жил, мертвы, Гэри.
— Что?
— Все пятьсот человек.
— Брайс, если это какая‑то шутка...
— Пятьсот трупов. Причем по меньшей мере пятьсот. А теперь, ради Бога, позови мне Джека.
— Но, Брайс, пятьсот...
— Позови Джека, черт побери!
Гэри помолчал немного, затем произнес:
— Ну что ж, старина, надеюсь, ты это не придумал. — Он положил трубку рядом с аппаратом и отправился за губернатором.
Брайс был знаком с Джеком Ретлоком уже семнадцать лет. Когда он только поступил на работу в полицию Лос‑Анджелеса, то на первый год к нему в качестве наставника прикрепили Джека. Ретлок к тому времени проработал в полиции уже семь лет и считался ветераном и закаленным бойцом. Он и вправду производил впечатление человека, настолько знающего и понимающего все тонкости жизни улицы, что Брайс с отчаянием спрашивал себя, сможет ли он когда‑нибудь стать хотя бы наполовину столь же искусным полицейским, как Джек. Однако уже через год он превзошел Ретлока. Они решили и дальше продолжать работать вместе, в одной паре. Но еще через полтора года, пресытившись выше головы правосудием, сплошь и рядом выпускающим на свободу подонков, которых он с таким трудом отправлял за решетку, Джек ушел из полиции и занялся политикой. В бытность свою полицейским, Ретлок неоднократно удостаивался наград за храбрость. Этот образ бравого и смелого полицейского помог ему занять место в городском совете Лос‑Анджелеса, а потом успешно провести избирательную кампанию на пост мэра города и победить с абсолютным преимуществом. Уже оттуда он перепрыгнул в кресло губернатора штата. По сравнению с Брайсом, сумевшим за то же время дослужиться только до поста шерифа в округе Санта‑Мира, Джек совершил головокружительную карьеру, но из них двоих он всегда отличался гораздо большей агрессивностью.
— Дуди? Это ты? — спросил Джек, беря трубку телефона в Сакраменто.
Дуди было прозвищем Брайса. Джек всегда говорил, что светлые, песочного цвета волосы Брайса, его веснушчатое, пышущее здоровьем лицо и кукольные голубые глаза делали его похожим на Хауди Дуди.
— Я, Джек.
— Гэри несет какой‑то совершеннейший бред...
— Все действительно так, — прервал его Брайс.
Он рассказал Джеку обо всем, что произошло в Сноуфилде.
Выслушав его рассказ, Джек глубоко вздохнул и сказал:
— Жаль, Дуди, что у тебя нет репутации любителя заложить за галстук.
— Джек, это не пьяная болтовня. Послушай, самое первое, что мне нужно...
— Национальная гвардия?
— Только не это! — ответил Брайс. — Пока у нас есть хоть какая‑то возможность обойтись без них, я хочу, чтобы их тут не было.
— Если я не воспользуюсь Национальной гвардией и вообще всеми официальными ведомствами, какие есть в моем подчинении, а потом выяснится, что я первым делом должен был задействовать именно их, то меня смешают с дерьмом и на мне спляшет целое стадо голодных коров.
— Джек, я рассчитываю на то, что в этом деле ты станешь принимать правильные, а не просто политически верные решения. Пока мы не разобрались до конца в ситуации, толпы национальных гвардейцев нам здесь ни к чему. Они будут только путаться под ногами. Они очень нужны, когда надо спасать людей при наводнении, разносить почту во время забастовки почтовиков и в других подобных случаях. Вот тогда они полезны. Но они не профессиональные военные. Это коммивояжеры, юристы, плотники, школьные учителя. А в данном случае нужна небольшая, эффективная, жестко контролируемая полицейская операция. Ее могут провести только настоящие, профессиональные полицейские и никто другой.
— А если твои люди не справятся?
— Тогда я буду первым, кто попросит прислать гвардейцев.
— Ну хорошо, — сдался наконец Ретлок. — Обойдемся без гвардейцев. Пока.
Брайс облегченно вздохнул.
— И я хочу, чтобы управление здравоохранения штата тоже пока не вмешивалось.
— Дуди, это уже чересчур. На это я пойти не могу. Если есть хоть самая малая вероятность того, что в Сноуфилде все погибли в результате массовой инфекции или какого‑то крупного отравления окружающей среды...
— Джек, послушай, управление здравоохранения способно что‑то сделать, когда надо проследить, не распространяется ли по штату чума, нет ли массового отравления продуктов или питьевой воды. Но в общем‑то они бюрократы и обычно разворачиваются медленно. У меня есть какое‑то внутреннее ощущение, что нам отпущено очень мало времени. В любой момент может произойти катастрофа. Я даже буду очень удивлен, если она не произойдет. Кроме того, у управления здравоохранения нет необходимого оборудования и нет планов действий на случай гибели целого города. Все это есть у других, Джек. В военно‑медицинской службе есть отдел бактериологической защиты — ОБЗ, — а в нем существует относительно новая программа, которую они назвали «бригадой гражданской обороны» — БГО.
— ОБЗ? — переспросил Ретлок, и голос его зазвучал еще более встревоженно. — Это те, кто занимается противохимической и бактериологической защитой?
— Да.
— О Боже! Ты что, думаешь, что происшедшее может быть как‑то с этим связано?...
— Возможно, и нет, — ответил Брайс, вспомнив отрезанные головы Либерманов, странное чувство, которое испытал он сам в крытом проезде позади их булочной, а также ту невероятную внезапность, с которой исчез Джейк Джонсон. — Но пока еще я слишком мало знаю, чтобы исключать эту, да и любую другую возможность.
В голосе губернатора зазвучала, становясь все сильнее, откровенная ярость:
— Если эти разгильдяи‑военные опять проворонили какой‑нибудь из своих проклятых вирусов, я добьюсь того, чтобы им головы поснимали!
— Не заводись, Джек. Может быть, это не их вина. Возможно, это работа террористов, которым в руки каким‑то образом попал образец бактериологического оружия. А возможно, русские просто проводят небольшое испытание готовности наших аналитических и оборонных систем в случае бактериологического нападения. Чтобы во всем этом разобраться, и существует военно‑медицинская служба, отдел бактериологической защиты, а в нем группа генерала Копперфильда.
— Кто такой этот Копперфильд?
— Генерал Гэйлен Копперфильд. Он командует бригадой гражданской обороны, входящей в состав ОБЗ. И у нас сейчас сложилось именно такое положение, о котором их надо ставить в известность. Копперфильд за несколько часов сможет прислать в Сноуфилд группу хорошо подготовленных специалистов. С первоклассными биологами, вирусологами, бактериологами, патологоанатомами, прекрасно осведомленными о самых последних достижениях судебной медицины; с иммунологом, биохимиком, нейрологом и даже с нейропсихологом. У бригады Копперфильда есть очень хорошо оснащенные передвижные лаборатории. Они размещены по всей стране, так что одна из таких баз должна быть где‑то достаточно близко к нашему штату. Не пускай сюда здравоохранение штата, Джек. У них нет ни специалистов такого класса, каких может прислать Копперфильд, ни такого оборудования, ни передвижных лабораторий. Я хочу позвонить генералу. То есть я ему обязательно позвоню, но я бы хотел предварительно заручиться твоим согласием и обещанием, что наши бюрократы не будут путаться тут под ногами и мешать.
Джек Ретлок помолчал немного и спросил:
— До чего же мы дожили, Дуди, если в нашем мире оказываются необходимы такие вещи, как бригада Копперфильда?
— Ты не пустишь сюда здравоохранение штата?
— Ладно, не пущу. Что еще тебе нужно?
Брайс посмотрел на лежавший перед ним список.
— Договорись с телефонной компанией, чтобы Сноуфилд отключили от автоматической сети. Когда мир узнает о том, что здесь произошло, тут станут обрывать все телефоны и мы сами не сможем никуда позвонить. Если бы они могли переключить Сноуфилд на ручное соединение и не пропускали бы пустопорожних звонков...
— Сделаю, — пообещал Джек.
— Конечно, телефонная связь может вообще оборваться в любой момент. Когда доктор Пэйдж пыталась нам дозвониться, ей это не сразу удалось. Так что мне понадобится коротковолновая радиостанция. Ту, что была в местном полицейском участке, похоже, вывели из строя.
— Пришлю тебе передвижную, на машине, со своим электрогенератором. В нашем отделе помощи при землетрясениях есть пара таких. Еще что‑нибудь?
— Кстати о генераторах. Было бы хорошо, если бы мы могли не зависеть от городской электросети. Наш противник явно способен отключать ее по собственному усмотрению. Не мог бы ты прислать нам пару мощных генераторов?
— Будет сделано. Что еще?
— Пока больше ничего. Но если что‑нибудь понадобится, я попрошу. Стесняться не буду.
— Хочу тебе сказать, Брайс: как твоему другу, мне страшно неприятно, что ты угодил в подобную катавасию. Но как губернатор я чертовски рад, что этим делом — что бы у вас там ни произошло — занимаешься именно ты. Некоторые паскудники, попади это дело к ним в лапы, уже успели бы напортачить так, что не расхлебаешь. Если это инфекция, они бы ее разнесли уже как минимум на полштата. А в тебе я уверен.
— Спасибо, Джек.
Они оба помолчали немного.
Потом Ретлок сказал:
— Дуди?
— Да, Джек?
— Береги себя.
— Постараюсь, Джек, — ответил Брайс. — Ну что ж, надо звонить Копперфильду. Перезвоню тебе попозже.
— Пожалуйста, Брайс, — сказал губернатор. — Обязательно перезвони. Не пропадай, старина.
Брайс положил трубку и огляделся вокруг. Все, кто находился в большой комнате полицейского участка, были чем‑то заняты. Стю Уоргл и Фрэнк снимали переднюю панель с радиостанции. Тал и доктор Пэйдж заряжали оружие. Горди Брогэн и Лиза Пэйдж, самый здоровенный и самая маленькая в этой группе, готовили кофе и накрывали на стол.
Даже здесь, посреди катастрофы, возможно, на грани жизни и смерти, подумал Брайс, надо пить кофе, ужинать. Жизнь продолжается.
Он снова поднял трубку, чтобы набрать номер Копперфильда в Дагвэе, штат Юта.
Гудка не было. Он несколько раз нажал на рычаг.
— Алло? — сказал он.
Ничего.
Брайс чувствовал, что кто‑то или что‑то слушало его сейчас на другом конце провода. Он ощущал чье‑то присутствие, причем именно так, как описывала ему это явление доктор Пэйдж.
— Кто там? — спросил он.
Брайс не ожидал никакого ответа, но вдруг получил его. Это не был человеческий голос. Это была смесь очень странных, но все‑таки знакомых звуков: как будто крики птиц, скорее всего чаек; да, морских чаек, кричащих высоко в небе на фоне прибоя и сильных порывов ветра.
Потом эти звуки сменились другими. Шумом и треском. Стуком. Так стучат семена в высохшей, полой внутри тыкве. Стук этот был очень похож на тот предупреждающий сигнал, что издает перед нападением гремучая змея. Да, несомненно. Совершенно отчетливый стук гремучей змеи.
Звук в трубке опять изменился. Теперь это было жужжание, вроде того, какое издают некоторые электронные приборы. Нет, не приборы. Пчелы. Так гудит обычно пчелиный рой.
Потом опять послышался крик чаек.
Потом крик какой‑то другой птицы, очень музыкальная трель.
Тяжелое дыхание. Так дышит уставшая собака.
Рычание. Но уже не собаки. Кого‑то покрупнее.
Шипение и мяуканье дерущихся котов.
В самих этих звуках не было ничего угрожающего — может быть, только за исключением стука гремучей змеи и рычания, — но у Брайса они почему‑то вызвали дрожь.
Потом голоса стихли.
Брайс подождал, послушал, спросил:
— Кто там?
Никакого ответа.
— Чего вы хотите?
И здесь в трубке раздались другие звуки, от которых Брайса словно окатило ледяной водой. Звуки, терзающие, рвущие душу. Это были крики. Крики мужчин, женщин, детей. Причем не одного или двух, не нескольких. А десятков, сотен людей. Кричали не понарошку, не так, как это обычно делают, изображая сцены ужаса. Это были настоящие, потрясающие, леденящие кровь вопли обреченных на смерть людей: вопли отчаяния, вопли страха, вопли агонии.
Брайс чувствовал, что ему становится плохо.
Сердце его бешено колотилось.
Ему казалось, что его телефон соединен с самой преисподней, с самыми глубинами Ада.
Были ли это записанные на пленку голоса погибших жителей Сноуфилда? Если так, то кто их записал? И зачем? Или эти люди кричат сейчас, это не пленка?
Наконец раздался последний вопль. Детский. Маленькой девочки. Она кричала вначале от ужаса, потом от боли, потом от невообразимых страданий, словно ее в этот момент разрывали пополам. Ее вопль становился все выше и тоньше, тоньше, тоньше...
Тишина.
Тишина оказалась еще хуже, чем эти крики: Брайс чувствовал присутствие на проводе кого‑то неизвестного и непонятного, причем сейчас это ощущение стало у него гораздо сильнее, чем прежде. Внезапно он четко осознал, что тот, кто молчал сейчас в трубку, был чистейшим, лишенным какого бы то ни было милосердия Злом.
Это было Оно.
Брайс быстро бросил трубку.
Его трясло. Он не подвергся никакой опасности — и тем не менее его всего трясло.
Он огляделся. Все остальные занимались тем, что он им поручил. Никто явно не обратил внимания на то, что последний разговор шерифа по телефону очень сильно отличался от всех предыдущих.
Сзади по шее у него ручьем лил пот.
Ему, конечно, надо будет рассказать всем об этом разговоре. Но не сию минуту. Потому что сейчас он вряд ли сможет говорить спокойно. Его наверняка выдаст нервная дрожь в голосе, и все услышат и поймут, насколько это потрясло его.
Пока не прибыло подкрепление, пока они не организовали в Сноуфилде хорошую и надежную базу, пока они все не преодолели первоначальный страх и не почувствовали себя спокойнее и увереннее, — до тех пор нельзя никому показывать, что его тоже может бить дрожь от ужаса. В конце концов, все ждут от него твердого руководства и он не имеет права их разочаровывать.
Брайс глубоко вздохнул, успокаиваясь и сбрасывая с себя напряжение от только что пережитого.
Он снова поднял трубку, и в ней сразу же раздался гудок.
С чувством огромного облегчения он набрал номер расположенного в Дагвэе, в штате Юта, штаба бригады гражданской обороны отдела бактериологической защиты.

* * *

Лизе понравился Горди Брогэн.
Поначалу он показался ей мрачным, замкнутым и как бы излучающим вокруг себя угрозу. Он был очень крупного телосложения, и руки у него были такие большие, что он казался чудовищем из фильмов о Франкенштейне.
Правда, лицо у него было довольно приятное и красивое, но когда он хмурился — даже если он при этом не сердился, а просто бывал обеспокоен или напряженно думал о чем‑то, — то брови его сходились на переносице, придавая лицу свирепое выражение, совершенно черные глаза становились еще темнее, чем обычно, и он казался самим воплощением рока.
Улыбка совершенно меняла его, и это было просто поразительно. Когда Горди улыбался, всем немедленно становилось ясно, что вот именно сейчас, в этот самый момент они и видят перед собой настоящего Горди Брогэна. А тот, другой Горди — каким он показался, когда он хмурился или не улыбался, — был всего лишь плодом воображения. Его теплая и широкая улыбка сразу же делала заметными и доброту, которой светились его глаза, и мягкие изгибы его широких бровей.
Тем, кто узнавал его получше, он начинал казаться большим щенком, которому страшно хочется, чтобы его все любили. Он принадлежал к числу очень немногих взрослых, кто умеет говорить с детьми, не испытывая при этом смущения или застенчивости, не снисходя до них, без покровительственных поз и интонаций. Способностью общаться с детьми он был наделен ничуть не меньше, чем Дженни. И он сохранил способность смеяться даже в том положении, в котором они все сейчас очутились.
Пока они занимались тем, что резали консервированное мясо, хлеб, сыр, раскладывали пирожки и фрукты, варили кофе и накрывали на стол, Лиза сказала:
— Вы мне кажетесь совершенно не похожим на полицейского. Ни чуточки не коп.
— Вот как? — проговорил Горди. — А как должен выглядеть настоящий коп?
— Ой, я сказала что‑нибудь не то? Разве «коп» обидное слово?
— В некоторых местах его считают обидным. В тюрьме, например.
Лиза сама удивилась, что после всего, что случилось сегодня вечером, она еще могла смеяться.
— Нет, правда? — проговорила она. — А как вы предпочитаете, чтобы вас называли? Полицейским?
— Неважно как. Я помощник шерифа, полицейский, коп. Называйте, как вам больше нравится. Главное, что я вам кажусь не соответствующим этой роли.
— Нет, внешне‑то вы похожи, — сказала Лиза. — Особенно когда хмуритесь. Но вы не кажетесь полицейским.
— А кем же я вам кажусь?
— Дайте подумать. — Она уже увлеклась этой игрой, позволявшей ей на время позабыть о творящемся вокруг кошмаре. — Вы мне кажетесь похожим... скорее на... молодого священника.
— Я?!
— Ну, вы бы великолепно смотрелись в церкви, на кафедре, когда произносили бы зажигательную проповедь. И я очень хорошо представляю себе, как вы могли бы сидеть в своем приходе, с доброй, сочувственной улыбкой на лице, и выслушивать людей, приходящих к вам поделиться своими проблемами.
— Я священник! — повторил он, явно пораженный. — С таким воображением вам надо будет стать писательницей, когда вырастете.
— Нет, думаю, я стану врачом, как Дженни. Врач может сделать столько хорошего. — Она помолчала. — Знаете, почему вы мне кажетесь не похожим на копа? Потому что я не могу себе представить, как бы вы смогли воспользоваться вот этим. — Она показала рукой на его револьвер. — Я не могу представить вас в кого‑нибудь стреляющим. Даже если тот человек будет заслуживать, чтобы в него выстрелили.
Ее удивило и немного напугало выражение, появившееся на лице Горди Брогэна. Он был явно потрясен.
Но прежде чем она успела спросить, что его так поразило, свет в комнате задрожал, погас на мгновение, зажегся снова.
Она подняла голову и посмотрела вверх.
Свет снова мигнул. Потом еще раз, и еще.
Она взглянула на окна, что выходили на проезжую часть. Уличные фонари тоже мигали.
«Господи, только не это, — подумала она. — Господи, ну пожалуйста, не надо. Сделай так, чтобы мы не оказались снова в темноте. Пожалуйста, ну пожалуйста!»
Свет потух.

15
Видение в окне

Брайс Хэммонд переговорил с дежурным офицером, который был в этот поздний час у круглосуточного телефона в штаб‑квартире БГО ОВЗ в Дагвэе, штат Юта. Ему не пришлось долго объясняться, прежде чем дежурный перевел разговор на домашний телефон генерала Гэйлена Копперфильда. Копперфильд внимательно все выслушал, по почти ничего не сказал в ответ. Брайсу хотелось узнать, считает ли генерал вообще возможным и вероятным, чтобы весь Сноуфилд погиб и исчез под воздействием какого‑то химического или биологического реагента. Копперфильд ответил: «Да». Но кроме этого, он не захотел говорить ничего. Он предупредил Брайса, что они разговаривают по открытой телефонной линии, и неопределенно, но жестко напомнил ему о существовании таких вещей, как секретная информация и допуски к пей. Выслушав самое главное, он оборвал Брайса, когда тот заговорил о некоторых подробностях, причем довольно грубо, и заявил, что все остальное они обсудят при личной встрече. «Того, что я услышал, мне достаточно. Я уверен, что это представляет интерес для моей организации». Он пообещал, что к утру или чуть позже пришлет в Сноуфилд передвижную лабораторию и бригаду специалистов.
В тот момент, когда Брайс уже клал трубку, свет начал мерцать, потускнел, снова замигал, стал слабеть — и потух.
Он на ощупь отыскал на столе, за которым сидел, электрический фонарь, схватил его и включил.
Сегодня, когда они снова вернулись в участок, им удалось отыскать здесь еще два полицейских фонаря на длинных рукоятках. Один из этих фонарей взял Горди, другой — доктор Пэйдж. Сейчас они тоже одновременно включили свои фонари, и несколько сильных лучей прорезали в разных направлениях наступившую темноту.
Они заранее договорились о том, как действовать и какого плана придерживаться в случае, если освещение в городке снова погаснет. И теперь, в соответствии с выработанным планом, все сошлись в центре комнаты, встав подальше от дверей и окон, и образовали круг, повернувшись спинами внутрь него, а лицами наружу — так они могли больше видеть и лучше защищать друг друга.
Все молчали и напряженно вслушивались.
Слева от Брайса, ссутулившись и вобрав голову в узкие плечики, стояла Лиза Пэйдж.
Справа от Брайса был Тал Уитмен. Он беззвучно скалился, как будто собирался зарычать, и старался разглядеть то, что скрывалось в темноте, за пределами, которые очерчивал расходящийся конусом луч фонаря.
Тал и Брайс держали свои револьверы на изготовку.
Эти трое стояли лицом к задней части комнаты. Четверо других — доктор Пэйдж, Горди, Фрэнк и Стю — оказались лицом к окнам.
Брайс водил лучом фонаря во все стороны, потому что в возникавшей при этом игре теней самые невинные предметы вдруг начинали казаться угрожающими. Но среди ставших уже привычными вещей и мебели не было видно ничего подозрительного.
Стояла полная тишина.
В задней стене комнаты, ближе к правому ее углу, располагались две двери. Одна вела в коридор, по сторонам которого находились три камеры для содержания арестованных. Они еще раньше осмотрели эту часть здания: камеры для задержанных, комната для проведения допросов и два умывальника, занимавшие в общей сложности половину первого этажа, были пусты. Вторая дверь вела наверх, в квартиру помощника шерифа, — и там тоже никого не было. Тем не менее Брайс все время направлял луч своего фонаря то на одну, то на другую дверь: они вызывали у него чувство беспокойства.
Где‑то в темноте что‑то сильно, но глухо стукнуло.
— Что это? — спросил Уоргл.
— Оно было вон с той стороны, — сказал Горди.
— Нет, с этой, — возразила Лиза Пэйдж.
— Тихо! — резко скомандовал Брайс.
Тук... тук‑тук.
Звуки напоминали мягкие удары. Словно уронили подушку на пол.
Брайс быстро поводил вправо‑влево лучом фонаря.
Тал сопровождал луч движениями своего револьвера.
«Что мы будем делать, если свет не зажжется всю ночь, — подумал Брайс. — И что делать, когда рано или поздно сядут батарейки фонарей? Что произойдет тогда?»
Он не боялся темноты уже давным‑давно, с тех пор как перестал быть маленьким ребенком. Сейчас он ясно вспомнил, что иногда испытывал в те далекие детские годы.
Тук‑тук... тук... тук‑тук.
Звук стал громче. Но не приблизился.
Тук.
— В окнах! — воскликнул Фрэнк.
Брайс резко обернулся, переводя луч своего фонаря с одного окна на другое.
Три ярких луча от трех фонарей одновременно упали на окна, превратив каждое из стекол в зеркало, надежно скрывавшее все, что происходило по другую сторону окна.
— Направьте свет на потолок или на пол, — сказал Брайс.
Один из лучей поднялся вверх, два опустились вниз.
Теперь отраженный свет падал на окна так, что не превращал их в блестящие зеркальные поверхности, и можно было рассмотреть, что делается за окном.
Тук!
Что‑то ударилось в окно, поколотилось по задребезжавшему стеклу и снова исчезло в ночи. Брайсу показалось, что он видел крылья.
— Что это было?
— ... птица...
— ... я такой птицы никогда в жизни...
— ... что‑то...
— ... ужас какой...
Видение снова вернулось и принялось биться в стекло сильное и настойчивее, чем прежде: тук‑тук‑тук‑тук‑тук!
Лиза закричала.
Фрэнк Отри раскрыл от изумления рот, а Стю Уоргл проговорил:
— Твою мать!
Горди издал какой‑то странный, сдавленный вскрик.
Брайс не отрываясь смотрел на окно, и ему казалось, будто из мира реальности он переносится в мир иллюзий и кошмаров.
Уличные фонари не горели, и вся Скайлайн‑роуд была погружена в темноту, если не считать отраженного лунного света. Тем не менее то, что билось о стекло, разглядеть все‑таки было можно.
Даже при очень слабом освещении видение в окне производило чудовищное впечатление. То, что увидел Брайс по другую сторону стекла — или то, что ему привиделось в калейдоскопическом мелькании фонарных лучей, в слабом мерцании лунного света и в причудливом переплетении теней, — казалось вышедшим прямо из какого‑то жуткого, лихорадочного сна. Размах крыльев у этого кошмарного существа достигал трех или четырех футов. Голова у него была как у насекомого. Из нее торчали короткие, непрерывно дрожащие антенны. Челюсти с мелкими острыми зубами находились в непрестанном движении. Тело состояло из нескольких частей, как у муравья. Оно было подвешено между бледно‑серыми крыльями и по форме и размеру напоминало два бейсбольных мяча, приставленных друг к другу острыми концами. Тело было тоже серое, того же оттенка, что и крылья — неприятно серое, словно слегка покрытое плесенью, поросшее пушком и как будто влажное. Брайсу удалось разглядеть и глаза: огромные, чернильно‑черные, сильно выпуклые и состоящие из массы ячеек, они вбирали в себя свет, преломляя и отражая его, и смотрели мрачным, голодным взглядом.
Если то, что он увидел через стекло, и вправду существовало, то оно было чем‑то вроде ночного мотылька, только размером с крупного орла. Но это же чистейший бред, это невозможно!
Оно стало биться в окно еще сильнее и ожесточеннее, словно в неистовстве, его бледно‑серые крылья колотили по воздуху с такой частотой, что их очертания стали расплываться, размазываться. Оно перелетало с одного стекла на другое, время от времени отлетало и скрывалось в ночи, потом возвращалось вновь и лихорадочно пыталось пробиться через окно. Туктуктуктуктуктуктук! Но у него явно не было сил пробиться внутрь. Не было у него и щитка или твердого панциря, какие бывают у насекомых: все его тело было совершенно мягким, и при всем своем чудовищном размере и устрашающем внешнем виде разбить стекло оно было не в состоянии.
Туктуктуктуктук!
Наконец оно улетело.
Свет снова зажегся.
«Как в дурном спектакле», — подумал Брайс.
Когда они поняли, что то, что было в окне, не собирается возвращаться, то все, не сговариваясь, двинулись в переднюю часть комнаты. Они прошли через дверцу в загородке, вышли в посетительскую часть помещения, подошли к окнам и уставились в них, пораженные увиденным и по‑прежнему не произнося ни слова.
На Скайлайн‑роуд ничто не изменилось.
В ночи никого не было видно.
Ничто не двигалось.

* * *

Брайс уселся в заскрипевшее под ним кресло за столом Пола Хендерсона. Все остальные сгрудились вокруг него.
— Ну? — проговорил Брайс.
— Вот так вот, — сказал Тал.
Остальные переглянулись. Все они были взвинчены, взбудоражены, находились в нервном напряжении.
— Кто что думает? — спросил Брайс.
Никто не произнес ни слова.
— Кто‑нибудь может объяснить, что это такое было?
— Такое огромное, — проговорила Лиза, и ее передернуло.
— Действительно большое. Ну да ничего, — сказала доктор Пэйдж и положила руку на плечо сестры, стараясь успокоить ее.
На Брайса произвела большое впечатление присутствие духа и выдержка Дженифер Пэйдж. Кажется, она без малейшего труда переносила любой удар и любую неожиданность, которые обрушивал на нее Сноуфилд. Внешне, во всяком случае, она держалась даже лучше, чем его подчиненные. Она единственная не отвела взгляда в сторону, когда он посмотрел ей в глаза, а так же прямо, не мигая, ответила ему встречным взглядом.
«Очень необычная женщина», — подумал он.
— Нечто невозможное, — сказал Фрэнк Отри. — Это было нечто совершенно невозможное, вот что.
— Черт побери, ребята, что с вами творится? — спросил Уоргл и почесал свое мясистое лицо. — Это была птица. Ничего другого. Самая обычная птица, черт возьми.
— Черта с два обычная, — ответил Фрэнк.
— Какая‑то мерзкая, но птица, — продолжал настаивать на своем Уоргл. Когда все остальные выразили свое несогласие с таким объяснением, он добавил: — Освещение плохое, повсюду тени — вот они и создали у вас такое впечатление. Ничего такого вы на самом деле и не видели, вам это только померещилось.
— И что же, по‑твоему, нам померещилось? — спросил Тал.
Лицо Уоргла залила краска.
— Мы ведь видели то же самое, что и ты, верно? — нажимал на него Тал. — Ты просто не хочешь в это поверить. Мы видели мотылька, так? Большого, безобрезного, невероятного мотылька. Ты его видел?
Уоргл уставился вниз, на свои ботинки.
— Я видел птицу. Всего лишь птицу.
Брайс понял: Уоргл настолько лишен воображения, что он неспособен осознать и принять возможность невозможного даже тогда, когда он видел это невозможное собственными глазами.
— Откуда оно взялось? — спросил Брайс.
На этот счет ни у кого не было никаких соображений.
— Чегооно хотело? — спросил шериф.
— Оно хотело нас, — ответила Лиза.
С такой оценкой, похоже, согласны были все.
— Но то, что было в окне, не могло утащить Джейка, — сказал Фрэнк. — Эта штука была слабая и легкая. Она не смогла бы утащить взрослого мужчину.
— Тогда что же утащило Джейка? — спросил Горди.
— Что‑то более крупное, — ответил Фрэнк. — Что‑то гораздо более сильное и мерзкое.
Брайс решил, что настало наконец время рассказать всем о том, что он слышал — и почувствовал — тогда по телефону, между звонками губернатору Ретлоку и генералу Копперфильду: о чьем‑то молчаливом присутствии; об истошных криках чаек; о предупреждающем стуке гремучей змеи и о самом худшем — об отчаянных предсмертных воплях мужчин, женщин и детей. Поначалу он не собирался рассказывать об этом до утра, до тех пор пока не рассвело и не прибыло подкрепление. Но все вместе они могли бы обнаружить нечто существеннее, что сам он, возможно, упустил или чему не придал должного значения: какую‑нибудь мелочь, какую‑то ниточку, которые могут оказаться полезными. А кроме того, теперь, после того как все видели эту тварь в окне, то, что он испытал тогда, уже не казалось чрезмерно шокирующим или способным потрясти.
Все внимательно выслушали рассказ Брайса, и на всех услышанное произвело самое неприятное впечатление.
— Каким же надо быть дегенератом, чтобы записывать на магнитофон вопли своих жертв? — спросил Горди.
Тал Уитмен отрицательно покачал головой.
— Возможно, дело вовсе не в этом. Могло быть и так...
— Да?
— Ну, может быть, не стоит сейчас об этом говорить.
— Раз уж начал, так договаривай, — сказал Брайс.
— Ладно, — сдался Тал. — А что, если вы слышали не запись? Я хочу сказать, мы же знаем, сколько народу в Сноуфилде пропало неизвестно куда. Судя по тому, что мы видели, пропавших должно быть гораздо больше, чем мертвых. Так вот... что, если пропавших где‑то удерживают? Как заложников? И что, если вопли, которые вы тогда слышали по телефону, исходили от еще живых людей, которых в тот самый момент пытали, а возможно, и убивали?
Вспомнив эти ужасные крики, Брайс почувствовал, как у него внутри все словно бы леденеет.
— Запись это или живые голоса, — сказал Фрэнк Отри, — не думаю, чтобы их взяли заложниками.
— Если мистер Отри хочет сказать, что мы должны ограничивать свои поиски привычными объяснениями, — проговорила доктор Пэйдж, — то с этим я целиком и полностью согласна. Но мне все случившееся кажется совершенно непохожим на традиционные похищения заложников. Здесь происходит что‑то чертовски необычное, что‑то такое, с чем никто не сталкивался никогда раньше. И давайте не будем скатываться к привычным объяснениям только потому, что нам с ними было бы приятнее и удобнее. И кроме того, если мы имеем дело с террористами, то как объяснить появление той твари, которую мы видели в окне? Какая между ними может быть связь?
— Вы правы, — кивнул головой Брайс. — Но мне кажется, Тал вовсе не хотел сказать, что здешних жителей похитили по каким‑то традиционным мотивам.
— Нет, нет, — проговорил Тал. — Я не имел в виду обычных террористов или тех, кто похищает детей. Даже если здешних жителей удерживают сейчас как заложников, это вовсе не означает, что те, кто их удерживает, тоже люди. Я даже готов согласиться, что их может удерживать нечто, имеющее совсем не человеческую природу. Как тем, кто считает себя непредубежденным, понравилась бы вот такая версия? Возможно, что их удерживает оно, то самое оно, которое никто из нас не может определить. И возможно, оно удерживает их только для того, чтобы продлить собственное удовольствие, которое оно получает, вбирая в себя, вдыхая, как дым от сигареты, жизнь этих людей. Не исключено, что оно удерживает их только для того, чтобы дразнить нас их криками, как оно дразнило по телефону Брайса. Черт побери, если мы имеем дело с чем‑то действительно необычайным, сверхъестественным, действительно нечеловеческим, то причины, по которым оно удерживает заложников — если оно в самом деле их удерживает, — должны быть выше нашего понимания.
— Господи, вы рассуждаете, как лунатики, — проговорил Уоргл.
Никто ему не ответил.
Они уже вошли в Зазеркалье, вступили в страну чудес. Невозможное становилось тут возможным. А врагом была сама неизвестность.
Лиза Пэйдж откашлялась, прочищая горло. Лицо у нее было совсем бледным. Едва слышным голосом она сказала:
— Может быть, оно сплело здесь где‑нибудь в темном потаенном месте, в пещере или в погребе, паутину, связало этой паутиной всех пропавших людей, упрятало их в коконы, прямо живыми, и будет так держать до тех пор, пока не проголодается снова.
Если возможным отныне становилось абсолютно все, если самые фантастические предположения могли оказаться верными, то вполне возможно, что девочка и права, подумал Брайс. Быть может, где‑нибудь в темнота сейчас действительно раскачивалась и вибрировала гигантская паутина, в которой, упакованные по отдельности ради удобства и для сохранения свежести, висели, как лакомые кусочки, сотни две, а то и больше, мужчин, женщин, детей. Где‑нибудь здесь, в Сноуфилде, живые человеческие существа, низведенные до положения чьей‑то еды, ждали, возможно, лишь того момента, когда их захочет проглотить грубая, невообразимо злобная и ужасная, наделенная мрачным интеллектом сила.
Нет. Невероятно.
А с другой стороны, все может быть.
О Господи!

* * *

Брайс присел на корточки перед коротковолновой радиостанцией и в задумчивости уставился на ее искалеченное нутро. Печатные схемы были разбиты. Некоторые детали были расплющены, словно их зажимали в тиски или колотили по ним молотком.
— Чтобы до всего этого добраться, им, как и нам, надо было снять лицевую панель, — проговорил Фрэнк.
— Тогда зачем, после того как они разнесли все внутри, — возразил Уоргл, — им понадобилось ставить эту панель обратно?
— И зачем вообще нужна была вся эта возня? — удивленно продолжал Фрэнк. — Радиостанцию можно было вывести из строя, просто вырвав провод.
Лиза и Горди подошли в тот самый момент, когда Брайс, отвернувшись от радиостанции, уже поднимался на ноги.
— Если кто‑нибудь хочет перекусить, то еда и кофе готовы, — сказала девочка.
— Я так помираю от голода, — сказал Уоргл, облизывая губы.
— Обязательно надо поесть, даже если и не хочется, — проговорил Брайс.
— Шериф, — сказал Горди, — мы тут с Лизой вспомнили о разных зверях и домашних животных. Вспомнили, когда вы сказали, что слышали по телефону собачий лай и кошачье мяуканье. Что произошло со зверями, сэр?
— Никто из нас не видел ни одной собаки или кошки, — сказала Лиза. — И лая не слышали.
Брайс вспомнил стоящую на улице тишину, нахмурился и произнес:
— Да, вы правы. Странно.
— Дженни говорит, что в городке было несколько довольно больших собак. Несколько немецких овчарок. Один доберман, это она точно знает. И даже датский дог. Они же должны были бы сопротивляться, как вы думаете? А некоторые собаки, может быть, сумели бы и убежать, а? — спросила девочка.
— Хорошо, — быстро вмешался Горди, предвидя возражения Брайса, — допустим, оно достаточно большое и легко справится с обычной рассвирепевшей собакой. Мы знаем также, что пули его не останавливают, а значит, возможно, что и ничто другое тоже не может его остановить. Ясно, что оно очень большое и очень сильное. Но, сэр, большое и сильное не обязательно справится с кошкой. Кошки — они все как молнии. И чтобы переловить всех кошек в городе, надо уметь чертовски здорово подкрадываться.
— Уметь подкрадываться и быть очень быстрым, — добавила Лиза.
— Да, — озабоченно произнес Брайс, — очень быстрым.

* * *

Дженни только откусила сандвич, когда в кресло у стола рядом с ней присел шериф Хэммонд и пристроил тарелку у себя на колене:
— Не возражаете, если я составлю вам компанию?
— Пожалуйста.
— Тал Уитмен говорил мне, что вы — гроза нашей местной банды мотоциклистов.
— Тал преувеличивает, — улыбнулась она.
— Этот человек не умеет преувеличивать, — сказал шериф. — Я вам расскажу один случай, который с ним приключился. Это было шестнадцать месяцев назад, я тогда уезжал на три дня в Чикаго, на правоохранительную конференцию, а когда вернулся, то Тал был самым первым, кого я встретил. Я его спросил, что тут было в мое отсутствие, не было ли каких особых происшествий, и он сказал, что все как обычно — пьяные за рулем, драки в барах, пара краж со взломом, обычные КПД...
— Что такое КНД? — спросила Дженни.
— Кошка на дереве.
— Кошек полицейские не спасают, да?
— Вы нас что, совсем уж бессердечными считаете? — спросил Брайс, изображая деланное возмущение.
— Спасаете? Кошек с деревьев? Да бросьте!
Он улыбнулся. Улыбка у него была удивительная.
— Раз в пару месяцев нам и вправду приходится снимать кошек с деревьев. Но КНД означает не только это. Мы так называем любые вызовы по пустякам, которые отрывают нас от более важной работы.
— А‑а.
— Так вот, когда я в тот раз вернулся из Чикаго, Тал мне сказал, что три дня без меня прошли в общем‑то как обычно. А потом, словно поначалу запамятовал, добавил, что была попытка ограбления продовольственного магазина. Когда это произошло, он случайно находился в магазине, просто как покупатель, и был не в форме. Но по закону полицейский обязан всегда иметь при себе оружие, даже когда он не на дежурстве, поэтому у Тала был с собой револьвер. Как он мне объяснил, один из этих подонков был вооружен, поэтому пришлось его пристрелить, но применение оружия было оправданно — он даже сказал, что несомненно оправданно, чистейший хрестоматийный случай, — и мне не о чем беспокоиться. Когда я поинтересовался, все ли в порядке с ним, Тал ответил: «Брайс, это был не арест, а прогулка». А потом я узнал, что эти два подонка намеревались перестрелять всех, кто находился тогда в магазине, Тал убил одного из них — но только после того, как его самого уже ранили. Этот тип прострелил Талу левую руку, но буквально в следующую секунду Тал его убил. Рана у Тала была несерьезная, но кровь лила из нее ручьем, и боль, должно быть, была ужасная. Разумеется, бинтов я на нем не увидел, они были под рубашкой, а сам Тал не удосужился мне ничего об этом сказать. Так вот, тогда в магазине из Тала вовсю хлещет кровь, и тут он обнаруживает, что у него кончились патроны. Второй из этих мерзавцев хватает оружие первого, убитого, но у него тоже кончаются патроны, и тогда он решает убежать. Тал бросается за ним, догоняет, и они начинают бороться друг с другом и кататься при этом по полу, по всему этому маленькому магазинчику. Тот тип был на два дюйма выше Тала и фунтов на двадцать тяжелее, причем он‑то не был ранен. Знаете, что увидели наши ребята, когда они туда прибыли? Один из них мне потом рассказал. Они увидели Тала, восседающего на прилавке около кассы, без рубашки, в руках у него чашечка кофе, которым его там угостили, а продавщица пытается остановить ему кровь. Один из нападавших лежит мертвый. А другой распростерт без сознания посреди кучи всяких раздавленных продуктов. Оказывается, в разгар борьбы они свалили стеллаж, на котором лежали готовые обеденные наборы. Около сотни коробок разлетелось по полу, и Тал с этим типом, пока боролись, передавили эти коробки. Они раскрылись, и все содержимое вывалилось на пол: пирожки, бутерброды, разные пирожные. Все было раскидано по проходу, а поскольку во время борьбы они еще на это наступали, а потом разносили по полу, то по следам можно было восстановить весь ход борьбы.
Шериф закончил свой рассказ и теперь смотрел, какое впечатление он произвел на Дженни.
— Ну что ж. Он ведь вам сказал, что это был не арест, а прогулка.
— Да уж. Действительно прогулка, — рассмеялся шериф.
Дженни бросила взгляд на Тала Уитмена, который в противоположном по диагонали углу комнаты жевал бутерброд и о чем‑то говорил с Брогэном и Лизой.
— Теперь вы понимаете, — проговорил шериф, — что когда Тал говорит мне, что вы гроза «Хромированных дьяволов», то я знаю, что он не преувеличивает. Преувеличения просто не в его характере.
Дженни покачала головой. Рассказ шерифа и в самом деле произвел на нее впечатление.
— Когда я говорила Талу о моей встрече с этим парнем, которого он называет Джин Терр, то Тал отреагировал так, будто я совершила чуть ли не величайший подвиг. По сравнению с его «прогулкой» мои приключения должны, казаться мелкой ссорой в детском саду.
— Вовсе нет, — возразил Хэммонд. — И Тал совсем не иронизировал в ваш адрес. Он действительно считает, что вы вели себя очень храбро. И я тоже так считаю. Джитер — это змея, доктор Пэйдж. Притом очень ядовитая.
— Если хотите, зовите меня просто Дженни.
— А вы, тоже если хотите, зовите меня просто Брайс.
Она никогда еще не видела таких голубых глаз, как у него. И улыбка его казалась по‑особому располагающей и из‑за этих лучистых глаз, и из‑за какой‑то специфической линии его рта.
Они ели, болтая о каких‑то пустяках, словно это был самый обычный вечер и вокруг не творилось ничего чрезвычайного. Брайс обладал удивительной способностью держаться так, что, независимо от обстоятельств, все, кто находился с ним рядом, чувствовали себя легко и непринужденно. Он как будто излучал спокойствие, и Дженни была благодарна ему за возможность хоть ненадолго забыть о том положении, в котором они все очутились.
Тем не менее когда они поели, об первый завел разговор именно об их положении.
— Вы знаете Сноуфилд лучше, чем я. Нам нужно найти какое‑то место, которое могло бы стать нашим штабом и базой. Тут слишком тесно. Скоро должны явиться еще десять моих людей. А утром прибудет бригада Копперфильда.
— Сколько у него будет народу?
— Человек дееять‑двенадцать, не меньше. Возможно, даже двадцать. Мне нужен штаб, из которого можно было бы координировать все наши действия. Не исключено, что мы пребудем тут несколько дней, поэтому понадобится помещение, где могли бы спать те, кто свободен от дежурства. И нужно что‑то вроде столовой, где все могли бы есть.
— Можно занять одну из гостиниц, — предложила Дженни.
— Можно. Но я не хочу, чтобы люди разбились по одному‑два, по разным комнатам. Так их легко будет застать врасплох. Нужно какое‑то помещение, где могли бы разместиться сразу все.
— Тогда лучше всего организовать такое общежитие в гостинице «На горе». Она примерно в квартале отсюда, на противоположной стороне улицы.
— И правда. Это ведь самая большая гостиница в городе, да?
— Да. И в ней очень большой вестибюль, потому что он переходит прямо в бар.
— Верно. Я туда заезжал пару раз пропустить стаканчик. Если переставить в вестибюле мебель, то там получится удобное место для работы и все смогут разместиться.
— Там еще есть большой ресторан, разделенный на два зала. В одном зале можно устроить столовую, а в другой снесем матрасы из номеров и сделаем общежитие.
— Давайте сходим посмотрим, — предложил Брайс.
Он поставил пустую бумажную тарелку на стол и встал.
Дженни взглянула на окна. Она подумала о том странном создании, которое недавно колотилось в стекло, и в памяти ее сам собой ожил негромкий, но ожесточенный звук: «туктуктуктуктук!»
— Что... прямо сейчас сходим? — спросила она.
— А почему нет?
— Может быть, лучше подождать, пока прибудет подкрепление?
— Они могут приехать еще не скоро. Нет смысла просто сидеть здесь, не зная, куда себя девать. Если мы будем чем‑то заняты, нам будет легче: это хоть нас отвлечет от... того, что мы тут видели.
Дженни никак не могла выбросить из памяти эти черные, фасетчатые, как у насекомого, глаза, также злобные и голодные. Она задумчиво посмотрела на окно, на чернеющую за ним ночь. Городок уже не казался ей родным и знакомым. Теперь он превратился в совершенно чужое и враждебное место, в котором сама она была нежеланным чужаком.
— Здесь, внутри, мы отнюдь не в большей безопасности, чем там, на улице, — тихо проговорил Брайс.
Дженни кивнула, вспомнив супругов Оксли, забаррикадировавшихся изнутри в комнате.
— Здесь вообще нигде нет безопасного места, — сказала она, поднимаясь из‑за стола.

16
Тень из мрака

Брайс Хэммонд вывел группу из полицейского участка. Сам он шел впереди. Они пересекли освещенный неровным лунным светом тротуар, прошли через оранжевое световое пятно под уличным фонарем и вышли на Скайлайн‑роуд. Брайс нес в руке карабин, Тал Уитмен — тоже.
Все в городке было неподвижно. На деревьях не шевелился ни один листик, а дома казались миражами, готовыми растаять в воздухе.
Брайс миновал освещенное место и вышел на покрытую пятнами лунного света мостовую. Он двинулся, стараясь держаться посередине улицы и по возможности все время в тени. Все время в тени.
Остальные молча шли за ним следом.
Под ногой Брайса что‑то хрустнуло, и он насторожился. Но это оказался лишь упавший с дерева сухой лист.
Чуть дальше впереди, примерно в квартале от того места, где они находились, прямо перед ними видна была гостиница «На горе» — четырехэтажное здание из серого камня. Сейчас оно было погружено во мрак. В некоторых окнах четвертого этажа отражалась полная луна, но в самом здании не горела ни одна лампочка.
Уже почти вся группа вышла на середину улицы, как вдруг из мрака к ним что‑то метнулось. Брайс вначале увидел только, как в свете луны по мостовой скользнула какая‑то тень, словно рябь от ветра на поверхности воды. Он инстинктивно пригнулся и присел. Услышал шелест крыльев, почувствовал, как что‑то легонько зацепило его на лету по голове.
Громко закричал Стю Уоргл.
Брайс мгновенно выпрямился и обернулся.
Мотылек. Тот самый.
Он крепко прилепился к лицу Уоргла. Как и на чем он держался, Брайсу не было видно: это существо полностью накрыло собой голову Уоргла.
Кричал не только Уоргл. Все остальные тоже завопили и от неожиданности попадали на землю. Пронзительно кричал и этот мотылек, издавая высокие и резкие звуки.
В серебристых лучах лунного света огромные бархатистые бледно‑серые крылья невероятного насекомого хлопали, сворачиваясь и разворачиваясь, с жуткой красотой и грацией, лупя Уоргла по голове и плечам.
Уоргл отшатнулся, сделал несколько шагов вбок, присел, пытаясь пригнуться и закрыться руками; он ничего не видел из‑за этого ужасного создания, словно прилипшего к его лицу. Его крики, однако, становились все глуше и глуше, а через несколько секунд затихли вообще.
Брайс, как и все остальные, застыл от изумления и отвращения, не веря собственным глазам, и был не в силах сдвинуться с места.
Уоргл побежал, но сделал всего несколько шагов и остановился. Руки у него опустились, колени подгибались, он уже не пытался сбросить эту тварь со своего лица.
Брайс, преодолев секундное замешательство, отбросил в сторону бесполезный сейчас карабин и бросился к Стю.
Но Уоргл все‑таки не упал на землю. Его трясущиеся колени вдруг словно налились силой, и он резко выпрямился, расправив плечи. Тело его дергалось, словно по нему пропускали электрический ток.
Брайс попытался ухватить мотылька и сорвать его с Уоргла. Но от боли и страданий Стю начал извиваться, будто в пляске Святого Витта, и Брайсу не удавалось поймать ничего, кроме воздуха. Уоргл шарахался то в одну сторону, то в другую, он то отпрыгивал, то приседал, то начинал вертеться, наклоняясь вниз, и казалось, будто это не человек, а кукла, которую дергает за веревочки пьяный кукловод. Руки его повисли и безвольно болтались во все стороны, отчего его лихорадочные, судорожные движения вызывали у тех, кто их видел, еще больший суеверный страх и ужас. Уоргл уже не пытался оторвать от себя то, что на него напало. Сейчас казалось, что он скорее впал в экстаз, а не корчится от боли. Брайс старался догнать его, схватить, но это никак не удавалось.
Наконец Уоргл упал.
В то же мгновение мотылек отцепился от него и взлетел, зависнув в воздухе на одном месте и быстро махая крыльями. Он повернулся, его кромешно‑черный, налитый ненавистью глаз уставился на Брайса, и он устремился на шерифе.
Брайс инстинктивно закрыл лицо руками, сделал несколько шагов назад, оступился и упал.
Существо пролетело прямо у него над головой.
Брайс перекатился на живот и поднял голову.
Ночная бабочка размером с крупную хищную птицу плавно и беззвучно скользила в воздухе, направляясь к домам на противоположной стороне улицы.
Тал Уитмен поднял свой карабин. В накрывшей городок тишине его выстрел прогрохотал, как артиллерийская канонада.
Бабочка резко вильнула в сторону, перекувырнулась, словно хотела сделать мертвую петлю, скользнула вниз, но, чуть‑чуть не долетев до земли, снова взмыла вверх и улетела, скрывшись из виду за крышами.
Стю Уоргл остался на мостовой. Он лежал на спине, распростершись и не двигаясь.
Брайс с трудом поднялся на ноги и подошел к Уорглу. Стю лежал прямо посередине улицы. Света там было мало, но все же достаточно для того, чтобы разглядеть, что лицо у него исчезло. О Господи! Исчезло. Как будто его просто сорвали. Волосы и разодранный на узкие полоски скальп торчали вверх прямо над белой лобной костью. На Брайса смотрел голый череп.

17
За час до полуночи

Тал, Горди, Фрэнк и Лиза сидели в обитых красной искусственной кожей креслах в одном из уголков вестибюля гостиницы «На горе». Гостиница не работала с того времени, как завершился прошлый лыжный сезон, поэтому, прежде чем они, отупевшие от пережитого потрясения, смогли шлепнуться в эти кресла, им пришлось снять покрытые пылью белые матерчатые чехлы. Овальный кофейный столик все еще стоял под чехлом, и все они молча взирали на этот зачехленный предмет, не в силах посмотреть друг на друга.
В дальнем конце вестибюля Брайс и Дженни стояли над длинным низким столиком возле стены, на котором лежало тело Стю Уоргла. Никто из сидевших в креслах не мог заставить себя взглянуть в том направлении.
Глядя на зачехленный кофейный столик, Тал проговорил:
— Я же попал в эту чертову штуку. Я ранил ее. Я знаю, что попал.
— Пуля ее задела, мы все это видели, — подтвердил Фрэнк.
— Так почему же ее не разнесло в клочья? — одновременно недоумевал и возмущался Тал. — В нее попали почти в упор из карабина двадцатого калибра. Ее должно было разорвать на мелкие кусочки, черт возьми.
— Оружие нас тут не спасет, — проговорила Лиза.
— Ведь на месте Стю мог бы оказаться любой из нас, — каким‑то чужим, замогильным голосом произнес Горди. — Эта тварь могла убить меня. Я шел прямо за Стю. Если бы он пригнулся или отскочил в сторону...
— Нет, — возразила Лиза. — Нет. Оно хотело Уоргла. Никого другого. Именно Уоргла.
— Что ты хочешь сказать? — Тал изумленно уставился на девочку.
Она была бледна как смерть.
— Уоргл отказывался признать, что видел эту тварь, когда она билась в окно. Он утверждал, что это была обычная птица.
— Ну и что?
— Вот поэтому оно и хотело Уоргла. Именно его. Чтобы проучить его. Но главным образом чтобы проучить всех нас.
— Оно не могло слышать, что говорил Уоргл.
— Могло. Оно слышало.
— Но оно бы не смогло понять.
— Смогло.
— Мне кажется, ты приписываешь ему слишком большие интеллектуальные способности, — возразил Тал. — Да, оно большое. Да, оно не похоже ни на что, с чем нам приходилось сталкиваться раньше. Но все‑таки это всего лишь насекомое. Ночная бабочка. Верно?
Девочка промолчала.
— Оно не всемогуще и не вездесуще, — продолжал Тал, стараясь убедить скорее самого себя, нежели остальных. — Оно не может все видеть, все слышать и все знать.
Лиза молча, не мигая, смотрела на покрытый чехлом кофейный столик.
Стараясь подавить подкатывающую тошноту, Дженни осматривала ужасающую рану Уоргла. Свет в вестибюле был недостаточно ярок, и потому она воспользовалась электрическим фонарем, чтобы лучше рассмотреть края раны и вглядеться в череп. Середина лица погибшего была уничтожена полностью, обглодана до кости, здесь не оставалось ни кожи, ни мяса, ни хрящей. Даже кость местами казалась как будто частично растворившейся, изъеденной, словно на нее плеснули кислотой. Глаз не было. Однако по краям раны со всех сторон кожа и ткани оставались целыми: кожа на щеках, от скул и дальше к затылку, была совершенно нормальной, не поврежденной, такой же целой, нетронутой была и кожа на подбородке и на верхней части лба. Казалось, какой‑то садист‑художник нарочно поместил жуткие обнаженные лицевые кости в обрамление обычной здоровой кожи.
Увидев все, что ей было необходимо, Дженни выключила фонарь. Еще раньше они накрыли тело чехлом, снятым с одного из кресел, и теперь Дженни натянула этот чехол на лицо погибшего, прикрыв с чувством облегчения ухмыляющийся череп.
— Ну что? — спросил Брайс.
— Следов от зубов нет, — ответила она.
— А у такой твари должны быть зубы?
— Я знаю, что у нее есть рот, небольшой хитиновый клюв. Я видела, как у нее двигались челюсти, когда она билась в окно там, в полицейском участке.
— Да, я это тоже видел.
— Такой рот должен оставлять следы. Должны быть порезы, следы от зубов, изжеванные места, клочья там, где она отрывала куски.
— И ничего этого нет?
— Ничего. Такое впечатление, будто ткани лица вообще не рвали. Скорее, их как будто... растворили. Те ткани, что остались по краям раны, выглядят так, будто их чем‑то прижигали.
— Вы полагаете, что... это насекомое... выделяло кислоту?
Дженни утвердительно кивнула.
— И растворило лицо Уоргла?
— Да, и всосало в себя растворенные ткани.
— О Господи!
— Вот именно.
Брайс побледнел так, что лицо его стало казаться гипсовой маской, на фоне которой ярко выделялись веснушки.
— Тогда понятно, как оно смогло натворить подобное всего за несколько секунд.
Дженни старалась не думать об этом чудовищном костлявом лице.
— Мне кажется, что в организме не осталось крови, — сказала она. — Совсем.
— Что?
— Тело ведь не лежало в луже крови?
— Нет.
— И на форме у него нет пятен крови.
— Да, я обратил на это внимание.
— А они должны быть. Кровь из него должна была бить фонтаном. А ее нет совершенно. Я осмотрела череп. Глазницы должны быть полны крови. А нет ни капли.
Брайс провел рукой по лицу с такой силой, что оно немного порозовело.
— Посмотрите на его шею, — сказала Дженни. — На шейные сосуды.
Он даже не сделал движения в сторону трупа.
— И взгляните на внутренние поверхности рук и на ладони, — продолжала она. — Не видно ни вен, ни сосудов. Нет этих характерных голубоватых линий.
— Кровеносные сосуды сжались?
— Да. Мне кажется, на него высосана вся кровь.
Брайс глубоко вздохнул и проговорил:
— Это я убил его. Я виноват. Надо было не уходить из участка, а подождать, пока прибудет подкрепление — как вы говорили.
— Нет, нет. Вы тогда верно сказали: внутри ничуть не безопаснее, чем на улице.
— Но погиб‑то он все‑таки на улице.
— Никакое подкрепление ничем бы в этом случае не помогло. Эта проклятая тварь так неожиданно свалилась с неба... черт возьми, ее целая армия не остановила бы. Все случилось слишком внезапно и быстро.
На мгновение в глазах Брайса появилось какое‑то беззащитное выражение. Он слишком остро воспринимал выпавшую на его долю ответственность. Он явно будет теперь постоянно винить себя в гибели своего подчиненного.
— Есть и кое‑что похуже, — неохотно проговорила она.
— Куда уж хуже.
— Его мозг...
Брайс подождал. Потом спросил:
— А что? Что с его мозгом?
— Исчез.
— Исчез?
— Черепная коробка внутри пустая. Совершенно пустая.
— Откуда вам это известно, если вы не вскрывали...
Она прервала его, протягивая ему фонарь:
— Возьмите и посветите ему в глазницы.
Брайс, однако, не спешил следовать ее совету. Глаза его были теперь не полуприкрыты, а широко и изумленно распахнуты.
Она заметила, что и сама не может ровно удержать фонарь: рука ее сильно дрожала.
Он тоже это увидел. Взяв у нее фонарь, он положил его на столик, рядом с накрытым трупом. Потом осторожно взял ее руки в свои большие и жесткие ладони.
— У него за глазницами ничего нет, — проговорила она, — совершенно ничего, совсем‑совсем ничего, ничегошеньки, только задняя часть черепа.
Брайс, стараясь успокоить ее, стал растирать ей руки, словно согревая.
— Одна только сырая, совершенно вычищенная полость, — продолжала она, и голос ее сперва взлетел, а потом надломился. — Эта тварь слизнула ему все лицо, выела глаза с такой скоростью, что он, наверное, и моргнуть не успел, вгрызлась ему в рот, выела с корнем язык, обсосала все десны, о Господи, сожрала его мозг, высосала из тела всю кровь, вот просто взяла и высосала...
— Ну успокойтесь, успокойтесь, — сказал Брайс.
Но слова вылетали из нее непрерывно, словно она не могла, не в силах была остановиться; вылетали одной неразделимой, неразъединимой цепочкой:
— ...проглотила все это не больше чем за десять или двенадцать секунд, что невозможно, черт побери, попросту совершенно невозможно! Она сожрала — вы понимаете? — сожрала огромную массу тканей — один только мозг весит шесть или семь фунтов, — сожрала эту массу за десять или двенадцать секунд!
Она стояла, с трудом переводя дыхание, а он крепко держал ее за руки.
Потом подвел ее к накрытому белым пыльным чехлом дивану, и они уселись рядышком на этот диван.
Остальные не смотрели в их сторону.
Дженни была рада этому. Она вовсе не хотела, чтобы Лиза увидела ее в таком состоянии.
Брайс положил ей руку на плечо и заговорил с ней тихим, успокаивающим голосом.
Постепенно она пришла в себя. Внутреннее смятение ее не прошло и не стало меньше. И страх тоже не исчез. Просто она немного успокоилась.
— Лучше стало? — спросил Брайс.
— Как говорит моя сестра, я совсем расклеилась, да?
— Вовсе нет. Вы что, шутите? У меня даже не хватило смелости взять фонарь и заглянуть в его глазницы, как вы говорили. А у вас хватило духа его внимательно осмотреть.
— Ну что ж, спасибо, что помогли мне снова собраться с силами. Вы хорошо умеете приводить растрепанные нервы в порядок.
— Я? Да я ничего не делал.
— Вам как‑то здорово удается ничего не делать.
Они посидели молча, думая о том, о чем ни один из них думать вовсе не хотел.
Потом он проговорил:
— Эта бабочка...
Дженни молчала.
— Откуда она взялась? — закончил он.
— Из ада?
— А другие предположения есть?
Дженни пожала плечами.
— Может быть, из мезозоя? — полушутливо сказала она.
— Это что такое?
— Та эра, когда жили динозавры.
Его глаза зажглись неподдельным интересом.
— А такие бабочки тогда были? — спросил он.
— Не знаю, — честно призналась она.
— Я могу представить ее в то время, порхающей по доисторическим болотам.
— Да. Нападающей на маленьких животных и досаждающей какому‑нибудь гигантскому динозавру точно так же, как нам сейчас досаждают ночные мотыльки или комары.
— Но если она из мезозоя, то где же она пряталась последнюю сотню миллионов лет? — спросил он.
Они оба помолчали.
— Может быть... она из какой‑нибудь лаборатории по генной инженерии? — предположила Дженни. — Результат экспериментов с перестройкой ДНК?
— А что, они уже продвинулись так далеко? И могут выводить новые виды животных? Я, конечно, знаю только то, о чем читаю в газетах, но мне представлялось, что им до этого работать и работать. Они пока еще возятся только с бактериями.
— Возможно, вы и правы, — сказала Дженни. — А все‑таки, кто знает...
— Да. Раз эта штука тут летает, то ничего невозможного уже нет.
Они снова помолчали, потом она спросила:
— А что же еще тут ползает или летает?
— Вы подумали о том, что случилось с Джейком Джонсоном?
— Да. Что утащило его? Не эта бабочка. Как бы смертоносна она ни была, она бы не смогла ни тихо убить его, ни тем более утащить. — Дженни вздохнула. — Знаете, вначале я не хотела покидать этот городок, потому что боялась, что мы можем стать разносчиками какой‑нибудь эпидемии. А теперь я бы не стала этого делать, потому что уверена, что мы не сможем выбраться отсюда живыми. Нас остановят.
— Бросьте. Уж вас‑то мы отсюда вытащим, — возразил Брайс. — Когда мы убедимся, что все случившееся не связано ни с какой инфекцией, когда люди генерала Копперфильда исключат такую возможность, то вас и Лизу мы первым делом вывезем отсюда в безопасное место.
— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Здесь что‑то есть, Брайс. Что‑то гораздо более коварное и намного более страшное, чем этот мотылек. И оно не хочет выпускать нас отсюда. Оно хочет поиграть с нами, прежде чем убьет. Никого из нас оно отсюда не выпустит. Поэтому нам надо разобраться, что это такое, и придумать, как с ним себя вести. И сделать это как можно быстрее, пока оно еще не наигралось и ему не надоело.
В обоих залах большого ресторана гостиницы «На горе» стулья были перевернуты ножками вверх и лежали на столах, а сверху все это было накрыто зеленой пленкой. В первом зале Брайс и все остальные сняли пленочные чехлы, расставили стулья и стали превращать зал во временную столовую.

* * *

Во втором зале предстояло вынести всю мебель и освободить место, чтобы потом можно было снести сюда из номеров матрасы. Они только начали освобождать эту часть ресторана, как до них донесся слабый, но отчетливый шум автомобильных моторов.
Брайс подошел к большому французскому окну и посмотрел влево, вдоль склона холма, в ту сторону, откуда начиналась Скайлайн‑роуд. Там по улице в их направлении, сверкая красными мигалками, поднимались в гору три полицейские машины округа.
— Подкрепление прибыло, — сказал Брайс.
Раньше он полагал, что этот приезд существенно укрепит их не очень многочисленные ряды, даст им новые силы и возможности. Теперь же он склонен был думать, что от десяти лишних человек будет не больше пользы, чем от одного.
Дженни Пэйдж была права, когда сказала, что, если бы они дожидались приезда дополнительных сил в здании полицейского участка, жизнь Стю Уоргла это все равно бы не спасло.
Все освещение в гостинице «На горе» и уличные фонари снова замигали. Потом свет потускнел. Погас совсем. На секунду наступила полная темнота, затем свет опять зажегся.
На часах было четверть двенадцатого ночи. Воскресенье близилось к концу. Наступал час нечистой силы.

18
Англия, Лондон

Когда в Калифорнии наступила воскресная полночь, в Лондоне был уже понедельник, восемь часов утра.
День был унылый. Над всем городом висели низкие серые облака. Еще с ночи непрерывно шел гнетущий и противный мелкий дождь. Намокшие ветви и листья деревьев вяло обвисли, мрачно блестел темный асфальт улиц, почти каждый прохожий держал над головой черный зонтик.
Дождь стучал в окна, сплошным потоком стекая по стеклам, и потому вид, открывавшийся из зала ресторана гостиницы «Черчилль», что на Портмэн‑сквер, казался размытым. Время от времени сверкавшие за окнами молнии бросали в зал яркие отсветы, которые, проникая через пелену дождя и залитое водой стекло, на мгновение кидали причудливые тени дождевых капель на столы, покрытые чистыми белыми скатертями.
За одним из таких столов, около окна, сидел Берт Сандлер, прилетевший в Лондон по делам из Нью‑Йорка, и с ужасом думал, как он сумеет по возвращении обосновать ту сумму, что будет указана в счете за сегодняшний завтрак. Гость его начал с того, что заказал бутылку хорошего шампанского: особо сухого «Мумм», которое стоило очень недешево. К шампанскому он попросил икру — подумать только, шампанское с икрой на завтрак! — и два вида свежих фруктов. Причем было очевидно, что старик заказал еще далеко не все, что намеревался.
Доктор Тимоти Флайт, сидевший напротив Сандлера и являвший собой предмет изумления последнего, изучал меню с поистине детским восторгом. Обращаясь к официанту, он произнес:
— И пожалуйста, порцию слоеных булочек.
— Да, сэр, — записал официант.
— Они у вас сегодня свежие?
— Да, сэр. Очень.
— Отлично. И яйца, — продолжал Флайт. — Яичницу из двух хороших яиц, слегка непрожаренную. И тосты с маслом.
— Тосты? — переспросил официант. — Это в дополнение к двум булочкам, сэр?
— Да, да, — подтвердил Флайт, теребя слегка обтрепавшийся воротник белой рубашки. — И с яичницей тоненький ломтик бекона.
— Да, сэр, — официант начал моргать.
Флайт наконец взглянул на Берта Сандлера:
— Что такое завтрак без бекона? Верно я говорю?
— Я сам считаю обязательным съесть на завтрак яичницу с беконом, — согласился Берт Сандлер, выдавливая из себя улыбку.
— И правильно делаете, — рассудительно произнес Флайт. Его очки в тонкой металлической оправе постепенно сползали все ниже и ниже и сейчас держались на самом кончике носа, кругленьком и красном. Длинным тонким пальцем Флайт вернул их на место.
Сандлер обратил внимание, что в середине, на переносице, очки, видимо, были сломаны, а потом спаяны. Причем ремонт был выполнен настолько непрофессионально, что напрашивался вывод: ради экономии Флайт спаял очки сам.
— Свиные сосиски у вас хорошие? — спросил Флайт официанта. — Только честно. Если они окажутся не самого высшего качества, я отошлю их назад.
— Сосиски у нас превосходные, — заверил его официант. — Я сам к ним неравнодушен.
— Тогда сосиски.
— Это вместо бекона, сэр?
— Нет, нет, нет. Вдобавок, — проговорил Флайт таким тоном, словно заданный официантом вопрос был не только странен, но и свидетельствовал о его тугодумии.
Флайту было пятьдесят восемь, но выглядел он по крайней мере лет на десять старше. Его редкие жесткие волосы слегка завивались надо лбом и на затылке, но на висках и за большими оттопыренными ушами торчали дыбом, будто заряженные током. Шейка у него была тощая, вся в морщинах, плечи узкие и хрупкие, а в телосложении кости и хрящи явно преобладали над мясом.
Трудно было поверить, что он физически сможет съесть все то, что заказал.
— Картофель, — сказал Флайт.
— Обязательно, сэр, — ответил официант, записывая очередной заказ на бланке, на котором уже почти не оставалось места.
— Кондитерские изделия у вас съедобные? — спросил Флайт.
Официант, которого в этой ситуации можно было назвать образцом хороших манер, не выказал ни малейшего намека на удивление необычайной ненасытностью Флайта, а только взглянул на Берта Сандлера, как бы спрашивая: «Ваш дедушка окончательно выжги из ума, сэр, или он бегун‑марафонец, которому нужно много калорий?»
Сандлер лишь слегка улыбнулся ему в ответ.
Обращаясь к Флайту, официант сказал:
— Да, сэр. У нас хороший выбор пирожных и тортов. Есть прекрасный...
— Принесите всего понемножку, — перебил его Флайт. — Разумеется, под конец завтрака.
— Не беспокойтесь, сэр, все будет исполнено как надо.
— Хорошо. Очень хорошо. Отлично! — ответил сияющий Флайт. Наконец‑то он с видимой неохотой закрыл меню и отдал его официанту.
Сандлер чуть не застонал от облегчения. Себе он заказал апельсиновый сок, яичницу с беконом и тосты. Пока он этим занимался, профессор Флайт поправлял уже увядшую красную гвоздику, приколотую к лацкану его довольно залоснившегося синего костюма.
Когда Сандлер сделал заказ, Флайт с заговорщицким видом наклонился к нему:
— А вы, мистер Сандлер, не откажетесь от шампанского?
— Пожалуй, выпью бокал‑другой, — ответил Сандлер, надеясь, что шипучее вино пробудит его фантазию и поможет ему сочинить какое‑нибудь внушающее доверие объяснение, которое убедило бы даже тех скупых клерков из бухгалтерии, что будут изучать представленный им счет под электронным микроскопом.
Флайт посмотрел на официанта:
— Тогда, пожалуй, принесите лучше две бутылки.
Сандлер, отпивавший в этот момент глоток воды со льдом, чуть не поперхнулся.
Официант ушел, и Флайт взглянул на улицу через залитое дождем окно:
— Отвратительная погода. В Нью‑Йорке осенью тоже так?
— У нас бывают дождливые дни. Но осень в Нью‑Йорке может быть и изумительной.
— У нас иногда тоже, — сказал Флайт. — Хотя, как мне кажется, у нас дождливых дней должно быть больше, чем в Нью‑Йорке. Недаром за Лондоном закрепилась слава города, где преобладает влажная погода.
Профессор говорил исключительно о пустяках до тех самых пор, пока не подали икру и шампанское. Он словно боялся, что если они сразу обговорят деловые вопросы, то Сандлер немедленно отменит всю оставшуюся часть заказа, которую им не успеют принести к тому времени.
Просто‑таки диккенсовский персонаж, подумал Сандлер.
Они произнесли первый тост, пожелав друг другу всяческой удачи, пригубили шампанское, и Флайт спросил:
— Так, значит, вы прилетели из самого Нью‑Йорка, только чтобы встретиться со мной, да? — Глаза его весело блестели.
— Чтобы встретиться с несколькими авторами, — ответил Сандлер. — Я каждый год приезжаю сюда с этой целью. Я ищу новые книги, те, над которыми авторы еще только работают. Английские писатели сейчас популярны в Штатах, особенно те, что пишут триллеры.
— Маклейн, Фоллет, Форсайт, Бэгли, такого рода, да?
— Да. Некоторые из них очень популярны.
Икра была превосходной. По настоянию профессора Сандлер попробовал ее, положив немножко на кружочек лука. Сам Флайт накладывал ее горками на кусочки сухого тоста и ел без каких‑либо приправ.
— Но я ищу не только триллеры, — сказал Сандлер. — Меня многое интересует. В том числе и неизвестные авторы. А иногда я сам предлагаю какому‑либо автору тему и ее возможный поворот.
— Как я понимаю, у вас есть какое‑то предложение подобного рода ко мне.
— Прежде всего позвольте мне сказать, что я прочитал «Вековечного врага» сразу же, как только он вышел, и книга мне очень понравилась.
— Она многим нравится, — сказал Флайт. — Но большинство приходит от нее в ярость.
— Насколько я слышал, у вас из‑за этой книги возникли трудности.
— Ничего, кроме трудностей, она мне фактически не принесла.
— А какие?
— В сорок три года, в том возрасте, когда большинство профессоров получает уже пожизненное место, меня выставили из университета.
— Выставили из университета за то, что вы написали «Вековечного врага»?!
— Ну, так прямо никто не говорил, — ответил Флайт, отправляя в рот очередную порцию икры. — Если бы они так поставили вопрос, то тем самым продемонстрировали бы собственную ограниченность. Руководство колледжа, в котором я тогда преподавал, декан факультета и мои высокочтимые коллеги предпочли все обставить по‑другому. Косвенно. Мистер Сандлер, дорогой вы мой, грызня за власть между оголтелыми политиканами или иезуитская неразборчивость в средствах молодых карьеристов, рвущихся к продвижению в крупной корпорации по недоброжелательству, злобности и жестокости, не идут ни в какое сравнение с тем, как ведут себя те представители ученого мира, которые внезапно узрели для себя возможность подняться вверх по университетской лестнице за счет кого‑то из своих коллег, Обо мне распространяли самые бессовестные сплетни, скандальную чушь о моих сексуальных наклонностях, слухи насчет того, что я якобы вступаю в интимные отношения со своими студентками, да и со студентами тоже. Ни одно из этих лживых, оскорбительных обвинений не выдвигалось открыто, на каком‑нибудь собрании, где я мог бы его опровергнуть. Слухи, одни только слухи. Перешептывания за спиной. Ядовитые сплетни. А в более открытых формах делались вежливые намеки на мою недостаточную компетентность, на перегрузку, на умственное утомление от чрезмерно напряженной работы. Понимаете ли, меня освободили: мое увольнение было представлено именно таким образом, хотя, с моей точки зрения, никакого освобождения ни от чего я во всем происшедшем не усматриваю. Но через полтора года после выхода «Вековечного врага» меня в университете не стало. И нн один другой университет меня не брал — якобы потому, что у меня была сомнительная репутация. А настоящая причина, конечно же, заключалась в том, что мои теории оказались, по академическим понятиям, слишком странными, эксцентричными. Меня обвинили в том, что я погнался за деньгами и ради этого стал спекулировать на склонности простого человека ко всякого рода псевдонауке и дешевым сенсациям, что тем самым я подорвал доверие и себе как специалисту.
Флайт замолчал, отпил немного шампанского, посмаковал его.
Сандлер искренне ужаснулся услышанному:
— Но это же возмутительно! Ваша книга — научный трактат. И она писалась не для того, чтобы оказаться в списке бестселлеров. Обычному человеку продраться через «Вековечного врага» было бы невероятно трудно. На работах такого рода делать деньги практически невозможно!
— Что и подтвердили размеры моего гонорара, — согласился Флайт, доедая икру.
— Но вы же были уважаемым и признанным археологом, — сказал Сандлер.
— Ну, как выяснилось, не таким уж признанным и уважаемым, — ответил Флайт с оттенком самоуничижения. — Хотя профессию свою я никогда не позорил, как утверждали некоторые впоследствии. Если поведение моих коллег представляется вам невероятным, мистер Сандлер, так только потому, что вы не знаете природу этого зверя. Я имею в виду такого зверя, как ученый. Ученые обучены считать, что всякое новое знание добывается по крупицам, по песчинкам. Основная часть знаний и в самом деле добывается именно так: песчинка слагается с песчинкой и постепенно из них вырастает гора. И потому ученый мир вечно оказывается не готов принять провидцев, предлагающих новый взгляд на вещи, который сразу и в корне меняет все представления в их сфере деятельности. Коперника его современники высмеивали за мысль о том, что планеты вращаются вокруг солнца. Но в конечном счете прав‑то оказался Коперник. И подобного рода примеров в истории науки великое множество. — Флайт раскраснелся и смолк, чтобы снова отпить еще немного шампанского. — Конечно, я не сравниваю себя ни с Коперником, ни с другими великими людьми. Я просто пытаюсь объяснить вам, почему мои коллеги непременно должны были на меня ополчиться. И я должен был это предвидеть.
Подошедший официант убрал пустое блюдо из‑под икры и поставил на стол апельсиновый сок для Сандлера и фрукты для Флайта.
Когда они снова остались с Флайтом вдвоем, Сандлер спросил:
— А вы все еще продолжаете считать, что сформулированная вами тогда теория имеет под собой основания?
— Безусловно! — ответил Флайт. — Я прав. Или, по крайней мере, есть очень хорошие шансы на то, что я окажусь прав. История знает массу случаев таинственного исчезновения сразу большого числа людей, а у историков и археологов нет никаких мало‑мальски правдоподобных объяснений таким случаям.
Слезящиеся глаза профессора оживились и смотрели теперь из‑под густых седых бровей пристально и изучающе. Наклонившись через стол в сторону собеседника, Флайт словно гипнотизировал Берта Сандлера своим взглядом.
— 10 декабря 1939 года, — говорил Флайт, — в горах неподалеку от Нанкина бесследно исчезла китайская армия, шедшая на фронт сражаться против японцев. Три тысячи солдат. Они так и не дошли до поля боя. Ни одно тело так никогда и не было найдено. Не осталось ни одной могилы. Ни одного свидетеля. Японские военные историки не нашли ни одного документа, который бы свидетельствовал, что какие‑либо части японской армии вступали в бой с этим отрядом китайцев. В той местности, через которую проходили солдаты перед исчезновением, никто из местных жителей не слышал стрельбы, не видел и не слышал вообще ничего, что бы указывало на признаки боя. Целая армия как будто просто испарилась! А в 1711 году, в Испании, во время войны за престолонаследие, четырехтысячная армия отправилась в поход в Пиренеи. И в самый первый день похода, еще даже ни разу не разбив лагерь на ночлег, все они исчезли. До последнего человека! На хорошо им знакомой и притом не вражеской территорий!
Флайт был захвачен этой темой все так же глубоко и сильно, как и семнадцать лет назад, когда писал свою книгу. Шампанское и фрукты оказались мгновенно позабыты. Он уставился на Сандлера, словно призывал его попытаться бросить вызов непризнанным теориям профессора Флайта.
— А если расширить хронологические рамки, — продолжал профессор, — можно вспомнить о крупнейших городах народа майя: Колане, Педрас‑Неграсе, Паленке, Менче, Сейбале и некоторых других. Все они оказались внезапно покинуты жителями. Примерно в 610 году десятки, сотни тысяч майя бросили свои дома, и все это произошло на протяжении не более чем недели, возможно даже, всего лишь одного дня. Некоторые из этих людей ушли на север и там, по‑видимому, основали новые города; но есть достаточно причин утверждать, что многие тысячи человек просто‑напросто исчезли. Притом за невероятно короткий промежуток времени. Почему‑то они не взяли с собой кухонную утварь, инструменты и орудия труда, глиняные кувшины, в которых хранились припасы... Мои ученые коллеги говорят, что земля вокруг этих городов утратила плодородие и майя вынуждены были двинуться на север, туда, где земля была более богатой. Но если этот великий поход был задуман и запланирован заранее, то почему же все имущество людей оказалось брошенным? Почему они не взяли с собой такую огромную ценность в хозяйстве, как семена кукурузы? Почему никто из них никогда не вернулся назад, чтобы помародерствовать в этих брошенных городах, забрать те ценности, которые там оставались? — Говоря все это, Флайт слегка пристукивал кулаком по столу. — Это же иррационально! Переселенцы не отправляются в дальний, долгий и опасный путь без предварительной тщательной подготовки, они стараются захватить с собой все, что сможет им пригодиться. А кроме того, в Педрас‑Неграсе и Сейбале в некоторых домах семьи явно готовились к обеду: сварили еду, накрыли столы — но потом куда‑то исчезли, так и не притронувшись к приготовленному! Это определенно указывает, что их уход был внезапным, Никакое из ныне существующих объяснений не отвечает должным образом на все эти вопросы. На них отвечает только моя теория, какой бы странной, эксцентричной и невозможной она ни казалась.
— И пугающей, — добавил Сандлер.
— Совершенно верно, — согласился Флайт.
Выговорившись, профессор откинулся на стуле и замолчал. Он вспомнил о бокале с шампанским, схватил его, жадно выпил и облизал губы.
Подошел официант и снова наполнил их бокалы. Флайт быстро поглощал тепличную клубнику, словно опасаясь, что ее вот‑вот унесут.
Сандлер ощутил приступ жалости к старику. Профессор явно очень давно не получал приглашений позавтракать в элегантной атмосфере дорогого ресторана.
— Меня обвиняли в том, что я пытаюсь одним махом объяснить все случаи таинственных исчезновений со времен майя и до современности. Но это же абсолютно нечестно! Я никогда не пытался объяснять исчезновения отдельных людей, кораблей и самолетов в наше время. Меня интересуют только не получившие объяснения случаи массового исчезновения людей и животных. А таких случаев в истории — сотни, в самом прямом смысле этого слова.
Официант принес слоеные булочки.
За окном небо прорезала яркая молния, ударившая в землю где‑то в отдаленной части города, и тут же раздался могучий удар грома, многократно повторенный эхом среди зданий и улиц.
— Если бы после выхода вашей книги случилось какое‑то новое необъяснимое массовое исчезновение, — проговорил Сандлер, — это могло бы прибавить весомости вашим аргументам...
— Да, — перебил его Флайт, выразительно постучав пальцем по столу, — но такие случаи были!
— Тогда об этом должны были бы сообщать на первых страницах под крупными заголовками...
— Я знаю о двух таких случаях, — убежденно заговорил Флайт. — Возможно, были и другие. Один из них — исчезновение огромного числа низших форм жизни, особенно рыб. В прессе об этом писали, но большого интереса тот случай не вызвал. Газеты вообще интересуют только политика, убийства, секс да еще рождение двухголовых телят. Чтобы знать, что на самом деле происходит в мире важного, надо читать научные журналы. Именно из них я и узнал, что восемь лет назад специалисты, занимающиеся биологией моря, отметили резкое сокращение количества рыбы в одном из районов Тихого океана. У некоторых рыб численность популяции сократилась вдвое. Среди части ученых возникла поначалу даже паника: они опасались, что, возможно, происходит резкое охлаждение океана, в результате которого в морях выживут только самые закаленные виды. Но оказалось, что дело не в этом. Постепенно различные виды в данной части океана — а она занимает сотни квадратных миль — восстановили свою численность. И никто так в итоге и не смог объяснить, что же произошло с миллионами внезапно исчезнувших живых существ.
— Может быть, виновато загрязнение воды, — высказал предположение Сандлер, поочередно отпивая маленькими глотками то из стакана с апельсиновым соком, то из бокала с шампанским.
— Нет, нет и нет. Нет, сэр, — проговорил Флайт, намазывая мармеладом булочку. — Чтобы вызвать столь сильное сокращение численности живых существ в таком большом районе, понадобилось бы крупнейшее в истории загрязнение водной среды. Такая катастрофа не могла бы пройти незамеченной. Но не было ни каких‑либо катастроф, ни разливов нефти, — ничего подобного. Кстати, разлив нефти и не смог бы вызвать таких последствий: для этого слишком велики те объемы воды и площадь акватории, которые должны были бы подвергнуться загрязнению. Между прочим, мертвую рыбу не выбрасывало на побережья. Она просто бесследно исчезла.
Берту Сандлеру передалось возбуждение профессора. Он почувствовал, что здесь пахнет деньгами. Сандлер обладал чутьем на необычные книги, и это чутье еще никогда его не подводило. За исключением, пожалуй, той книжки о диете, которую написала одна кинозвезда, за неделю до выхода книги в свет умершая от недоедания, а до этого полгода просидевшая на грейпфрутовом соке, папайе, тостах из хлеба с изюмом и морковке. Но книга Флайта определенно обещала стать бестселлером. Можно будет спокойно печатать не меньше чем двести‑триста тысяч экземпляров в твердой обложке и пару миллионов в мягкой. Если только ему удастся убедить Флайта осовременить и изложить в популярной форме тот сухой научный материал, что содержится в «Вековечном враге», то профессор обеспечит себе возможность пить шампанское на многие годы вперед.
— Вы сказали, что знаете о двух случаях массовых исчезновений за то время, что прошло после выхода вашей книги, — напомнил Сандлер, поощряя профессора продолжать его рассказ.
— Другой произошел в 1980 году, в относительно глухом районе Центральной Африки. Там бесследно исчезло целое племя, три или четыре тысячи человек: мужчины, женщины, дети. Их деревни были обнаружены опустевшими. Жители побросали в домах все, включая большие запасы продовольствия. Внешне это выглядело так, будто они внезапно убежали в лес. Единственным, что указывало на возможность насилия, было несколько разбитых горшков. Конечно, в этой части мира массовые исчезновения стали сейчас гораздо более частыми, чем прежде, в основном по политическим причинам. Кубинские наемники, оснащенные советским оружием, помогают уничтожать целые племена, не желающие жертвовать своей этнической самобытностью и самостоятельностью во имя революции. Но при этом дома всегда подвергались разграблению, потом их сжигали, а тела хоронили в общих могилах. В том же случае, о котором я говорю, не было ни мародерства, ни пожарищ, ни трупов. Несколько недель спустя егеря и лесничие сообщили из тех же районов о необъяснимом сокращении там численности всех видов живых существ. Никто не связал эти сообщение с исчезновением жителей деревень: о нем говорилось как о самостоятельном явлении.
— Вы же убеждены, что эти явления взаимосвязаны?
— Я полагаю, что они взаимосвязаны, — ответил Флайт, намазывая клубничным джемом остаток булочки.
— Почему‑то такие исчезновения происходят главным образом в глухих местах, — сказал Сандлер. — А это сильно затрудняет проверку.
— Да. Меня пытались сразить и этим аргументом. По‑видимому, самое большое число таких исчезновений происходит на море просто потому, что оно занимает основную часть земной поверхности. Море во многих отношениях изучено не лучше луны, а то, что происходит под его волнами, вообще остается вне нашего поля зрения. Но не забывайте о тех двух армиях — китайской и испанской, — о которых я упомянул. Они исчезли уже в условиях современной цивилизации. И если десятки тысяч майя действительно пали тогда жертвами вековечного врага, существование которого я предположил, то это означает, что объектом нападения — пугающе дерзкого нападения! — могут стать целые города, центры цивилизации.
— Вы считаете, что и сегодня может произойти нечто подобное?
— Несомненно!
— В таком месте, как Нью‑Йорк, или даже здесь, в Лондоне?
— Конечно! Это может произойти практически в любом месте, где есть те геологические условия, которые я описал в своей книге.
Они сидели, молча потягивая шампанское, погруженные в свои мысли.
Дождь стучал в оконное стекло с еще большим остервенением, чем раньше.
Сандлер ее был уверен в том, что до конца поверил в гипотезу, выдвинутую Флайтом в его «Вековечном враге». Он понимал, что взгляды профессора могли лечь в основу научно‑популярной книжки, которая бы пользовалась сумасшедшим спросом, но сам он вовсе не обязан был разделять эти взгляды. Ему даже очень не хотелось их разделять. Поверить в них значило бы приоткрыть дверь в Ад.
Он взглянул на Флайта, который в очередной раз поправлял свою увядшую гвоздику, и проговорил:
— Меня от всего этого просто в дрожь бросает.
— И правильно, — кивнул, соглашаясь с ним, Флайт. — Так в должно быть.
Подошедший официант принес яичницу с беконом, сосиски и тосты.

19
Ночной мертвец

Гостиница превратилась в крепость.
Брайс остался доволен проведенной подготовкой.
Сейчас, после двух часов непрерывной напряженной работы, он сидел в столовой, потягивая бескофеиновый кофе из белой керамической кружки, на которой красовался большой голубой крест — эмблема гостиницы.
С помощью прибывших из Санта‑Миры еще десяти полицейских к половине второго ночи сделать удалось многое. Один из двух залов ресторана был превращен в общежитие: на полу несколькими рядами лежали двадцать матрасов, вполне достаточных для отдыха одной смены даже после того, как подъедут люди генерала Копперфильда. В другой половине ресторана они поставили два длинных стола — здесь во время обеда или завтрака можно будет устраивать нечто вроде кафетерия. Кухню прибрали, вымыли и подготовили к использованию. Большой вестибюль гостиницы превратился в оперативный центр, где стояли письменные столы, столы для оружия, пишущие машинки, лежали папки, блокноты и большая карта Сноуфилда и его окрестностей.
Всю гостиницу успели тщательнейшим образом проверить на предмет безопасности. Были приняты все меры к тому, чтобы противник не смог сюда проникнуть. Два входа в тыльной части здания — один на кухне, другой в заднем конце вестибюля — были закрыты, заперты и для пущей верности забиты толстыми, два на четыре дюйма, досками, которые большими гвоздями прибили к косякам дверных проемов. Брайс распорядился забить эти двери, чтобы не пришлось потом отвлекать людей для дежурства возле входов, если бы они оставалась открытыми. Дверь пожарной лестницы заделали точно таким же образом, и теперь через нее невозможно было ни подняться на три верхних этажа гостиницы, ни неожиданно для находящихся внизу спуститься оттуда. Отныне вестибюль сообщался с верхними этажами только при помощи двух небольших лифтов, возле которых поставили двух часовых. Еще один часовой стоял у главного входа в гостиницу. Четверо полицейских вместе осмотрели все помещения наверху, удостоверившись, что там никого нет. Другая такая же группа проверила все окна первого этажа: большинство из них были не только заперты, но и заделаны на зиму. Однако все‑таки окна оставались в их крепости самым слабым местом.
«Но если кто‑нибудь попытается проникнуть внутрь через окно, — подумал Брайс, — мы по крайней мере будем предупреждены звуком бьющегося стекла».
Была переделана и масса других дел. Изуродованный труп Стю Уоргла временно поместили в примыкающей к вестибюлю кладовке. Брайс составил распорядок дежурств и определил состав смен на трое суток вперед на случай, если их критическое положение затянется так надолго. Наконец перечень того, что необходимо было сделать, оказался исчерпан и Брайсу не приходило в голову больше ничего, чем можно было бы еще заняться до наступления рассвета.
Вот почему он сидел теперь в одиночестве в столовой, за одним из небольших круглых столиков, потягивал кофе и пытался как‑то осмыслить события этой ночи. Все его размышления непроизвольно возвращались к одному и тому же: из черепа Уоргла исчез мозг, а из его тела высосали всю кровь, до последней капли.
Брайс попытался избавиться от преследующей его картины — страшной, обглоданной, с оскалившимся черепом головы Уоргла. Он встал из‑за стола, пошел и налил себе еще кофе, потом вернулся и сел на прежнее место. В гостинице стояла глубокая тишина.
За соседним столиком играли в карты трое полицейских из ночной смены — Мигель Фернандес, Сэм Поттер и Генри Уонг. Они почти не разговаривали, а когда им надо было что‑то сказать друг другу, делали это шепотом.
В гостинице все было тихо и спокойно.
Гостиница превратилась в крепость.
Она действительно превратилась в крепость, черт побери!
Но были ли они тут в безопасности?
Лиза выбрала для себя матрас в самом углу зала‑общежития, чтобы за спиной у нее была каменная стена.
Дженни развернула одно из двух одеял, сложенных на матрасе, и укрыла им сестру.
— Второе одеяло хочешь?
— Нет, — ответила Лиза, — одного хватит. Как‑то странно ложиться спать, не раздеваясь.
— Ничего, скоро все войдет опять в норму, — сказала Дженни и, уже произнося эти слова, вдруг поняла, насколько пусто и бессмысленно они звучат.
— Ты тоже ляжешь?
— Пока нет.
— Ложись, — попросила Лиза. — Мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты рядом, на соседнем матрасе.
— Ты здесь не одна, голубушка, — Дженни ласково погладила девочку по волосам.
Несколько полицейских — среди них были и Тал Уитмен, Горди Брогэн и Фрэнк Отри — тоже устраивались на ночлег. В комнате были также три хорошо вооруженных полицейских, которым предстояло бодрствовать и дежурить тут всю ночь.
— А свет совсем не выключат? — спросила Лиза.
— Нет. Мы не можем рисковать и сидеть в темноте.
— Это хорошо. Он тут и так не яркий. Ты со мной посидишь немного, пока я не засну? — Сейчас могло показаться, что Лизе не четырнадцать лет, а гораздо меньше.
— Конечно.
— И поговори со мной.
— Ладно. Только тихо, чтобы мы никому не мешали.
Дженни легла рядом с сестрой, оперев голову на руку.
— И о чем же ты хочешь поговорить?
— Неважно. Все равно о чем. О чем хочешь, только не о... сегодняшнем.
— Знаешь, я хочу тебя кое о чем спросить, — сказала Дженни. — Не о том, что сегодня произошло, а о том, что ты сегодня сказала. Когда мы сидели на скамейке около полицейского участка и ждали приезда шерифа, помнишь? Мы тогда говорили о маме, и ты сказала, что она... часто хвасталась мной?
— Еще как! «Моя дочка — врач», — улыбнулась Лиза. — Она так тобой гордилась, Дженни!
Слова эти снова, как и тогда, когда Лиза произнесла их впервые, больно кольнули Дженни в самую душу.
— И мама никогда не винила меня за то, что с папой случился удар? — спросила она.
— С какой стати она должна была тебя в этом винить? — нахмурилась Лиза.
— Ну... мне казалось, я в какой‑то период доставила ему немало страданий. Страданий и беспокойства.
— Ты?! — Лиза была искренне поражена.
— А потом, когда врачу не удалось справиться с его давлением и у папы случился удар...
— По словам мамы, единственный твой плохой поступок за всю жизнь — это когда ты под День Всех Святых покрасила коленкорового кота в черный цвет и перемазала краской всю мебель на террасе.
Дженни удивленно рассмеялась:
— А я и забыла об этом. Мне тогда было всего восемь лет.
Они улыбнулись друг другу и почувствовали себя в большей мере сестрами, чем когда‑либо раньше.
— А почему ты решила, что мама считала тебя виновной в смерти отца? — спросила, немного помолчав, Лиза. — Он ведь умер естественной смертью, верно? От удара. Как ты могла быть в этом виновата?
Дженни помолчала, вернувшись мысленно на тринадцать лет назад, к тем событиям, что положили начало ее долгим переживаниям. Она испытала сейчас глубокое облегчение, узнав, что мать ни в чем не винила ее, никогда. Впервые за все время, прошедшее с тех пор, как ей было девятнадцать, она почувствовала себя свободной.
— Дженни?
— Угу?
— Ты что, плачешь?
— Нет, ничего, — ответила она, с трудом сдерживая слезы. — Если мама ни в чем не винила меня, наверное, я напрасно сама корила себя все эти годы. Я просто рада, сестренка. Рада тому, что ты мне сказала.
— А почему ты сама так думала? Расскажи мне, Дженни. Если мы сестры, у нас не должно быть друг от друга секретов.
— Это долгая история, сестренка. Когда‑нибудь ты все узнаешь, но не сейчас. Расскажи‑ка лучше ты о себе.
Они еще некоторое время поболтали о пустяках, и глаза Лизы начали тяжелеть и потихоньку закрываться.
Глядя на нее, Дженни почему‑то вспомнила добрые, скрывающиеся под тяжелыми веками глаза Брайса Хэммонда.
И глаза Якова и Аиды Либерманов, вылезающие из орбит, на их отрезанных головах.
И глаза Уоргла. Мертвые, исчезнувшие. Выжженные глазницы, зияющие на пустом черепе.
Она попыталась заставить себя отвлечься от этих мрачных, но слишком еще свежих и прочно засевших в сознании впечатлений, от глаз, которыми, казалась, смотрела на нее сама Смерть. Но ум ее непрестанно возвращался к чудовищным свидетельствам насилия и гибели, которые ей довелось увидеть.
Дженни очень хотелось, чтобы кто‑нибудь убаюкал ее так же, как сама она только что убаюкала Лизу. Ночь обещала быть бессонной и беспокойной.

* * *

В кладовке, что примыкала к вестибюлю и тянулась до шахты лифтов, свет не горел. Окна в ней не было.
В комнате висел давно устоявшийся запах мыла, стиральных порошков, всевозможных чистящих и дезинфицирующих средств, мебельной полироли, мастики для натирки полов. Все это стояло и лежало на полках, сделанных вдоль стен.
Справа, в самом дальнем от входа углу, помещалась большая металлическая мойка. Из не совеем исправного крана капала вода — по капле в десять‑двенадцать секунд. Каждая капля падала в металлическую раковину с мягким, негромким звуком — пам.
В самом центре кладовки, на столе, в кромешной тьме, вобравшей в себя все, что находилось в комнате, накрытое покрывалом, лежало безликое тело Стю Уоргла. Все в комнате было неподвижно, и только со стороны мойки доносилось монотонное пам... пам... капающей воды.
В воздухе беззвучно повисло ожидание каких‑то событий.

* * *

Фрэнк Отри свернулся под одеялом, закрыл глаза и лежал, думая о Руг. О своей высокой, стройной и гибкой, миловидной Руточке, с ее тихим, но четким, почти чеканным голосом и немного хрипловатым смехом. О своей жене, с которой он прожил вместе двадцать шесть лет, единственной женщине, в которую он когда‑то по‑настоящему влюбился и которую любил до сих пор.
Перед тем как отправляться вместе со всеми сюда, в Сноуфилд, он позвонил ей по телефону и они поговорили, правда, недолго. Он не мог сказать ей тогда ничего определенного кроме того, что в Сноуфилде стряслось что‑то очень серьезное, что о происшедшем постараются как можно дольше ничего не сообщать и что, судя по всему, сегодня ночью он домой не попадет. Руточка не стала ни о чем его расспрашивать: за долгие годы службы мужа в армии она научилась быть женой офицера и оставалась ею и теперь.
Привычка думать в трудные моменты о Рут давно стала для Фрэнка главным способом психологической защиты. Переживая стресс, испытывая страх или боль, впадая временами в депрессию, он просто начинал думать о Рут, целиком и полностью сосредоточивая на ней все свои мысли, и тогда мир, заполненный борьбой, проблемами и конфликтами, отступал в его сознании на задний план. Для человека, который основную часть жизни провел на опасной работе и чья профессия редко давала возможность забывать о том, что смерть составляет неотъемлемую часть жизни, такая женщина, как Рут, была незаменимым лекарством, прививкой против отчаяния.

* * *

Горди Брогэн боялся снова закрыть глаза. Каждый раз, когда он это делал, перед ним откуда‑то из темноты возникали все те же кровавые видения. И потому теперь он лежал под одеялом с открытыми глазами и смотрел на спину Фрэнка Отри.
Горди сочинял в уме заявление об отставке, которое намеревался вручить Брайсу Хэммонду. Отпечатать и вручить его он сможет, конечно, только когда закончится вся эта история. Он не хотел бросать товарищей в самый разгар трудной и опасной операции: это было бы неправильно, нехорошо. Он мог бы даже чем‑то им тут помочь — при условии, что ему не пришлось бы стрелять в людей. Но как только операция в Сноуфилде завершится, как только они вернутся в Санта‑Миру, он тут же напишет письмо с просьбой об отставке и сам, лично, вручит его шерифу.
Теперь у него уже не оставалось сомнений: работа в полиции не для него. Он никогда не годился для такой работы.
Он еще молодой человек, у него есть запас времени и возможность сменить профессию. Полицейским он стал отчасти потому, что бунтовал против родителей, а тем уж никак не хотелось, чтобы их сын служил в полиции.
Родители видели, что ему каким‑то непостижимым образом удается необыкновенно хорошо ладить с животными, что он умеет за полминуты добиться доверия любого четвероногого существа и установить с ним дружеские отношения. И потому родители его полагали и надеялись, что он станет ветеринаром. Горди же всегда чувствовал, что неослабная любовь отца и матери душит его, и потому, как только они стали подталкивать его к занятиям ветеринарией, он сразу отверг саму возможность этого. Теперь же он понимал, что родители были тогда правы и что они хотели ему только добра. В глубине души он и раньше сознавал их правоту. По складу своего характера он был целителем, а не миротворцем.
Но тогда его еще сильно привлекали и полицейская форма, и значок. Если ты полицейский, казалось ему, то одно это уже доказывает твою мужественность. Несмотря на свой внушительный роет, мускулатуру, на присущий ему острый интерес к женщинам, он всегда полагал, что его считают неженкой. Когда он был мальчишкой, его совершенно не интересовал спорт, которым были одержимы все его одногодки. Бесконечные разговоры о машинах нагоняли на него тоску. Его интересы лежали в других областях и кое‑кому казались просто блажью. Так, ему нравилось заниматься живописью, хотя способности его были на уровне средних. Он с удовольствием играл на валторне. Природа его просто зачаровывала, особенно он любил наблюдать поведение птиц. Именно тогда Горди приобрел отвращение к насилию; еще ребенком он всегда стремился избегать любых столкновений. Эта его прирожденная склонность к пацифизму доставляла ему в те времена немало огорчений, особенно когда становилась предметом обсуждения в присутствии девочек. Создавалось впечатление — по крайней мере самому Горди так казалось, — будто ему сильно недостает мужественности. Но теперь он наконец‑то понял, что ему нет никакой необходимости кому бы то ни было что‑то доказывать.
Он пойдет учиться, станет ветеринаром. Он больше не будет бунтовать. И его родители будут им довольны. Жизнь его снова войдет в нормальную колею.
Горди закрыл глаза, вздохнул, попытался заснуть. Но из темноты снова поплыли к нему кошмарные видения отрезанных кошачьих и собачьих голов, расчлененных, изувеченных, подвергнутых страшным пыткам тел животных.
Он резко открыл глаза и с трудом перевел дыхание. И правда, что же случилось со всеми кошками и собаками Сноуфилда? Куда они все подевались?

* * *

Кладовка, та самая, что примыкает к вестибюлю.
Окон нет, свет выключен.
Монотонное пам‑пам воды, капающей в металлическую раковину, прекратилось.
Но тишины в комнате теперь не было. В темноте что‑то двигалось. Ползая по комнате, погруженной в кромешный мрак, это нечто издавало мягкие, вкрадчивые, какие‑то влажные звуки.

* * *

Дженни, не собираясь пока спать, прошла в столовую, налила себе кружку кофе и присела за угловой столик к шерифу.
— Лиза спит? — спросил он.
— Мертвым сном.
— Как только вы еще держитесь на ногах? Представляю, насколько вам должно быть тяжело. Здесь ведь все были ваши соседи, знакомые, друзья...
— Я даже не способна сейчас в полной мере почувствовать горе, — ответила она. — Все внутри как будто оцепенело. Если бы я позволила себе должным образом реагировать на то, что увидела, на каждую смерть, я бы уже давно превратилась в зареванную, расклеившуюся развалину. Поэтому я просто выключила все свои чувства, заставила их замереть.
— Это нормальная, здоровая реакция. Мы, полицейские, тоже всегда так делаем.
Они поболтали немного о том о сем, неторопливо попивая кофе. Потом он спросил ее:
— Вы замужем?
— Нет. А вы женаты?
— Был.
— Развелись?
— Она умерла.
— Ой, да, конечно. Вспомнила, я же читала тогда об этом. Извините, пожалуйста. Примерно год назад, да? Автомобильная катастрофа?
— Налетел грузовик.
Дженни посмотрела ему в глаза, и ей показалось, что они затуманились и стали не такими голубыми, как обычно.
— А как сын? — спросила она.
— Все еще в коме. Не думаю, что он когда‑нибудь из нее выберется.
— Извините, Брайс. Я не хотела причинить вам боль.
Он обхватил кружку обеими руками и уставился в нее неподвижным взглядом.
— Учитывая состояние, в котором находится Тимми, если он в конце концов умрет, это будет, пожалуй, даже благом. Какое‑то время после того, как все случилось, я вообще ничего не воспринимал. Ничего не чувствовал не только эмоционально, но и физически. Как‑то раз я резал апельсин и раскроил палец. Всю кухню залил кровью и даже съел несколько окровавленных апельсиновых долек, прежде чем заметил, что что‑то не так. Но даже и тогда я не почувствовал никакой боли. И только совсем недавно я как‑то внутренне примирился с происшедшим и начал что‑то понимать. — Он поднял глаза и встретился взглядом с Дженни. — Как ни странно, с того момента, как я оказался в Сноуфилде, серая пелена спала.
— Серая пелена?
— Очень долго мне все казалось одинаково серым. Краски словно исчезли, совсем. Но сегодня все совершенно иначе. Сегодня вечером мы испытали такое возбуждение, такое напряжение, такой страх, что все снова обрело красочность и яркость.
Дженни заговорила вдруг о смерти своей матери, о том, какое впечатление произвела тогда на нее эта смерть, даже несмотря на то, что она уже двенадцать лет жила вне дома, хотя это обстоятельство в какой‑то мере смягчило удар.
Рассказывая, она опять удивилась способности Брайса Хэммонда держаться так, что она чувствовала себя свободно и раскованно. Казалось, они были знакомы друг с другом уже долгие годы.
Неожиданно для себя самой она рассказала ему об ошибках, которые наделала, когда ей было восемнадцать — девятнадцать лет, о своем наивном поведении, об упорствовании в своих заблуждениях и ошибках — обо всем, что доставило тогда столько боли и страданий ее родителям. К концу первого года учебы в колледже она встретила человека, сразу же покорившего ее. Он был на пять лет старше и уже заканчивал колледж. Звали его Кэмпбелл Хадсон, она называла его просто Кэм. Он был обаятелен, проявлял к ней максимум внимания, ухаживал за ней страстно и целеустремленно, и естественно, что она увлеклась. До этого она вела довольно замкнутый и уединенный образ жизни, не имела серьезных романов и редко соглашалась на свидания. Она была легкой добычей. Угодив в расставленные Кэмом Хадсоном сети, она стала не только его любовницей, но и восторженной ученицей, и последовательницей его взглядов и убеждений, и даже, можно сказать, его послушной и преданной рабыней.
— Представить себе не могу, чтобы вы кому‑нибудь подчинялись, — сказал Брайс.
— Я была тогда молодая.
— Ну, это всегда удобное объяснение.
Она переехала к Кэму и стала жить с ним, почти не заботясь о том, чтобы скрывать свои прегрешения от отца с матерью, а они считали то, что она делала, именно грехом. Позднее она решила — точнее, позволила Кэму решить за себя — бросить колледж и пойти работать официанткой, чтобы помогать Кэму платить за учебу, пока он не закончит ее и не защитит докторскую диссертацию.
Полностью подчинив себя эгоистическим интересам и планам Кэма Хадсона, она вдруг обнаружила, что он постепенно становится к ней все менее внимательным, что он уже далеко не так мил и обаятелен в обращении с ней, как прежде. Выяснилось, что у него буйный темперамент и дурной, грубый характер. Она еще жила с Кэмом, когда умер ее отец, и на похоронах она почувствовала, что мать считает ее виновницей его преждевременной кончины. Через месяц после того, как тело отца опустили в могилу, Дженни поняла, что беременна. Значит, она забеременела, когда отец еще был жив. Кэм пришел в ярость от этого известия и настаивал на немедленном аборте. Она ответила, что хотела бы денек подумать, прежде чем решать, но он и слышать не желал об отсрочке хотя бы на сутки. Кэм избил ее так, что у Дженни произошел выкидыш. Именно тогда между ними все было кончено. Все ее иллюзии развеялись в мгновение ока. Она повзрослела сразу, в один день, — хотя и слишком поздно, чтобы отец мог порадоваться этому.
— С тех самых пор, — говорила она Брайсу, — я непрерывно, изо всех сил работала — быть может, гораздо больше, чем надо было, — чтобы доказать матери, что я сожалею обо всем случившемся и, несмотря ни на что, все‑таки достойна ее любви. Я работала даже по выходным, отказывалась от всех приглашений на вечеринки, за последние двенадцать лет считанные разы бывала в отпуске, и все это во имя самосовершенствования. Домой я приезжала гораздо реже, чем следовало. Но я не могла смотреть в глаза матери. Я постоянно видела в них укор, упрек в свой адрес. А сегодня вечером Лиза сказала мне нечто такое, что меня просто поразило.
— Что ваша мать никогда ни в чем вас не винила, — предположил Брайс, снова выказав те поразительные проницательность и чуткость, которые Дженни уже подметила в нем раньше.
— Да! — подтвердила Дженни. — Она действительно никогда и ни в чем меня не обвиняла, ничего не держала против меня за душой.
— Скорее всего она вами даже гордилась.
— Опять угадали! Она никогда не обвиняла меня в смерти отца. Это я сама себя во всем винила. Мне казалось, что в ее глазах стоит постоянный укор, а на самом деле я сама все время переживала чувство вины. — Дженни задумчиво покачала головой, горько усмехнулась. — Все это было бы смешно, если бы не было так грустно.
Во взгляде Брайса Хэммонда она увидела сочувствие и понимание, которых ей так не хватало все эти годы, что прошли со дня похорон ее отца.
— Мы с вами во многих отношениях очень похожи друг на друга, — сказал Брайс. — По‑моему, мы оба страдаем комплексом мученичества.
— У меня его уже нет, — возразила Дженни. — Жизнь слишком коротка. Сегодня вечером я это поняла совершенно ясно. Отныне я намерена жить, жать полной жизнью — если, конечно, мы сумеем отсюда выкарабкаться.
— Выберемся, — проговорил Брайс.
— Хотела бы я разделять вашу уверенность.
— Знаете, — сказал Брайс, — если у нас будут какие‑то планы на будущее, если нам будет на что надеяться, то нам всем будет и легче отсюда выбраться. Я на что‑нибудь могу надеяться, как вы думаете?
— ???
— Давайте условимся о свидании. — Он наклонился в ее сторону, и густые, песочного цвета волосы упали ему на глаза. — Сходим в ресторан Джирваджо, в Санта‑Мире. Закажем минестроне, его там чудесно готовят. Омара в чесночном масле. По бифштексу или хорошему куску телятины. Большое блюдо макарон на двоих. А еще там делают отличную вермишель с овощами и острым соусом. И возьмем хорошего вина.
— Неплохая идея, — улыбнулась Дженнн.
— Да, забыл: и еще чесночный хлеб.
— Ой, я его так люблю!
— А на десерт забаглионе.
— Нас придется выносить оттуда, — засмеялась она.
— Ничего, заранее закажем носильщиков.
Они поболтали еще немного, стараясь сбросить с себя напряжение минувшего дня, а потом отправились спать.

* * *

Пам!
В темной кладовке, той, где на столе лежало тело Стю Уоргла, вода снова начала капать из крана в металлическую раковину мойки.
Пам!
Что‑то крадучись двигалось в темноте, кружа вокруг стола. Оно издавало странные чавкающие звуки, как будто кто‑то, скользя, шлепал по густой грязи.
В кладовке слышались и другие звуки: их было много, все они были низкие и негромкие. Тяжелое дыхание уставшей собаки. Шипение рассерженной кошки. Тихий, легкий, серебристый смех — так смеются маленькие дети. Похныкивание женщины, как будто от ноющей боли. Чей‑то стон. Вздох. Щебетание ласточки — оно прозвучало совсем отчетливо, но негромко, так, чтобы не привлечь внимания часовых, дежуривших в вестибюле. Предупреждающий стук гремучей змеи. Глухое и низкое жужжание шмелей. Более высокое и энергичное зловещее гудение ос. Рычание собаки.
Звуки прекратились так же внезапно, как возникли.
Снова установилась тишина.
Пам!
На протяжении примерно минуты абсолютную тишину нарушал только звук равномерно капающей воды.
Пам!
Потом в кромешной тьме кладовка послышалось шуршание ткани. Шуршало покрывало, которым был накрыт труп Уоргла. Оно соскользнуло с мертвого тела и упало на пол.
Снова как будто бы что‑то заскользило по комнате.
Раздался резкий звук, напоминающий треск раскалываемого полена. Приглушенный, но, несомненно, сильный. Сухой хруст ломающейся от удара кости.
Снова тишина.
Пам!
Тишина.
Пам. Пам. Пам.

* * *

Лежа в ожидании, пока к нему придет сон, Тал Уитмен размышлял о страхе. Именно о страхе: можно сказать, что это чувство и борьба с ним выковали его характер и привычки, саму его личность, как выковывает кузнец самые сложные узоры из податливого раскаленного металла. Страх. Вся жизнь Тала была одной долгой отчаянной попыткой избавиться от этого чувства, опровергнуть само его существование. Он отказывался подчиняться страху, позволять ему унижать себя, руководствоваться страхом в своих словах и поступках. Он не желал даже в мыслях допускать возможность того, что его удалось бы запугать. Трудный жизненный опыт, приобретенный еще в самом раннем детстве, научил его: стоит хотя бы только признать страх — и ты неминуемо станешь жертвой его ненасытного аппетита.
Тал Уитмен родился и вырос в Гарлеме, где страх пронизывал все: страх перед уличными бандами, перед алкашами, наркоманами и прочей мразью, перед бессмысленным и слепым насилием, перед нищетой, перед угрозой оказаться выброшенным за борт жизни. В домах, что стояли на серых улицах Гарлема, страх готов был поглотить любого и в любой момент, стоило только человеку чуть‑чуть уступить и поддаться этому чувству.
В детстве Тал не чувствовал себя в безопасности даже в квартире, где жил вместе с матерью, братом и тремя сестрами. Отец Тала был социопатом, любил бить жену и появлялся в доме один‑два раза в месяц исключительно ради удовольствия избить до беспамятства ее и потерроризировать детей. Конечно, мамаша сама была немногим лучше. Она пила, злоупотребляла наркотиками и обращалась со своими детьми почти так же безжалостно и жестоко, как и их отец.
Однажды, когда Талу было девять лет, в одну из тех редких ночей, которые отец проводил дома, многоквартирное здание, где они жили, вспыхнуло и в считанные часы сгорело дотла. Из всей их семьи уцелел один только Тал. Отец с матерью сгорели прямо в постели, задохнувшись в дыму. Оливер, брат Тала, и все их сестры — Хэдди, Луиза и Франческа, которая была еще грудным младенцем, — исчезли без следа, и теперь, по прошествии стольких лет, Талу иногда даже с трудом верилось, что у него действительно были когда‑то брат и сестры.
После того пожара его взяла к себе сестра матери, тетушка Ребекка. Она тоже жила в Гарлеме. Однако Бекки не пила и не употребляла наркотиков. Собственных детей у нее не было, но зато была работа. А еще она посещала занятия в вечерней школе, была твердо убеждена, что человек сам кузнец своего счастья, и верила, что у них с Талом все в жизни сложится к лучшему. Она часто повторяла Талу, что на свете нечего бояться, кроме Самого Страха, а Сам Страх — это всего лишь пугало, тень, призрак, и уж его‑то бояться нечего. «Бог дал тебе здоровье, Талберт, и хорошие мозги. И если ты все это растратишь понапрасну, на глупости, то виноват будешь только ты сам, и никто другой». Под воздействием наставлений тетушки Бекки, любящей, но требовательной и строгой, молодой Талберт начал в конце концов считать себя вовсе непобедимым. Он перестал бояться чего бы то ни было в и жизни, не боялся он теперь и самой смерти.
Вот почему много лет спустя он, не кривя душой, смог — после того как уцелел во время перестрелки в продовольственном магазине в Санта‑Мире — сказать Брайсу Хэммонду, что это была всего лишь прогулка.
Но сейчас, впервые за долгую череду лет, его охватило сильнейшее чувство страха.
Тал мысленно возвращался к судьбе, постигшей Стю Уоргла, и страх его от этих размышлений становился все сильнее, от него в полном смысле слова цепенели внутренности.
Глаза Уоргла били выедены прямо из головы, заживо.
Вот уж воистину Сам Страх.
На этот раз не пугало, а настоящий.
На тридцать втором году жизни Тал Уитмен обнаружил, что еще способен испугаться, как бы рьяно сам он ни отрицал это. Бесстрашие до сих пор здорово помогало ему в жизни. Но вопреки всему, во что он привык верить, только здесь и только теперь он понял: бывают обстоятельства, когда трусить — значит просто умно себя вести.

* * *

Лиза проснулась почти перед самым рассветом. Проснулась от приснившегося ей кошмара, хотя какого именно, вспомнить она не могла.
Она посмотрела на Дженни и на других, кто спал на соседних матрасах, потом повернулась и взглянула в окно. Ночь близилась к концу, и предрассветная Скайлайн‑роуд казалась обманчиво мирной и спокойной.
Лизе надо было сходить в туалет. Она поднялась и тихонько прошла между рядами матрасов. Возле широкой и большой арки, отделяющей эту часть ресторана, дежурил полицейский. Лиза, проходя мимо, улыбнулась ему, он приветственно подмигнул ей в ответ.
Еще один полицейский дежурил в другой части зала, в той, где была устроена столовая. Он сидел, неторопливо листая журнал.
В вестибюле, перед дверями лифта, стояли сразу двое. Еще один пост был выставлен возле двустворчатой двери главного входа в гостиницу, хотя сейчас ее дубовые полированные створки с овальными оконцами из наборного стекла были заперты. Этот полицейский был вооружен автоматом и, глядя в овальное окошко, внимательно наблюдал за подходами к зданию.
В вестибюле находился еще и четвертый полицейский — лысый, с нездоровым румянцем на лице помощник шерифа. Звали его Фред Тэпнер, Лиза познакомилась с ним еще вечером. Он дежурил возле телефона, сидя за самым большим из собранных тут столов. По‑видимому, за ночь телефон звонил довольно часто, потому что две машинописного формата страницы из блокнота лежали рядом, густо исгзщренные записями. Когда Лиза проходила мимо стола, телефон зазвонил снова. Фред поднял руку, помахал Лизе, потом поспешно схватил трубку.
Лиза направилась прямо в тот угол вестибюля, где были двери в туалеты, помеченные табличками:
ЗАЙЧИШКИ
КРУТЫЕ
Эти обозначения совершенно не вязались с общим стилем гостиницы «На горе».
Лиза толкнула дверь с табличкой «ЗАЙЧИШКИ» и вошла внутрь. Туалеты считались безопасным местом: тут не было окон, а попасть в них можно было только из вестибюля, где постоянно дежурили несколько полицейских. Женский туалет представлял собой большое и чистое помещение с четырьмя кабинками и таким же числом умывальников. Пол и стены его были отделаны белой керамической плиткой, а в верхней части стен и внизу, вдоль самого пола, были выложены полоски из узкой темно‑синей плитки.
Лиза воспользовалась самой первой кабинкой и ближайшим к входной двери умывальником. Уже домывая руки, она взглянула в зеркало и тут увидела его. Это был действительно он, Тот самый мертвый полицейский. Уоргл.
Он стоял у Лизы за спиной, в весьма или десяти футах от нее, прямо посередине комнаты. И ухмылялся.
Она резко обернулась, уверенная, что увиденное ею в зеркале — мираж, игра света в неровностях стекла, на худой конец чья‑то дурацкая шутка. Не мог же он и в самом деле оказаться здесь.
Но он и вправду был тут. Совершенно голый. И грязно ухмылялся.
Лицо у него полностью восстановилось: тяжелый подбородок, с толстыми губами рот, поросячий нос, маленькие бегающие глаза. Каким‑то непостижимым образом все это снова оказалось на своих местах.
Невероятно.
Лаза не успела даже пошевелиться, как Уоргл встал между ней и входной дверью. Голые его ступни громко и влажно прошлепали по каменному полу туалета.
Кто‑то изо всей силы колотил в дверь.
Но Уоргл, казалось, не слышал этого.
Колотили, колотили, колотили...
Почему они просто не откроют дверь и не войдут?
Уоргл протянул руки вперед и стал шевелить ладонями, как бы подзывая Лизу к себе. И по‑прежнему ухмылялся.
Лиза невзлюбила Уоргла с той самой минуты, когда впервые увидела его. Несколько раз, когда он полагал, что ее внимание отвлечено чем‑то другим, она ловила на себе его взгляды, неприятные и вызывавшие у нее какое‑то беспокойное, тревожное чувство.
— Иди‑ка сюда, красоточка, — проговорил Уоргл.
Лиза взглянула на дверь и тут воняла, что никто в нее не колотят. Это стучала ее собственное, бешено бившееся сердце.
Уоргл облизал губы.
Лиза вдруг громко вздохнула — и сама удивилась. Оказывается, ее настолько поразило это воскрешение из мертвых, что, незаметно даже для себя, она на какое‑то время перестала дышать и только сейчас задышала снова.
— Иди сюда, сучка!
Она попыталась закричать, но не смогла.
Уоргл выразительно потрогал себя:
— Хочешь попробовать эту штуковину, а? — сказал он, по‑прежнему ухмыляясь и непрерывно, жадно облизывая мокрым языком губы.
Она снова попыталась закричать, и опять у нее ничего не вышло. Каждый глоток воздуха давался ей с неимоверным трудом. О том, чтобы крикнуть, не могло быть и речи.
Он не настоящий, сказала себе Лиза.
Если закрыть глаза, плотно зажмурить их, досчитать до десяти, а потом открыть, он исчезнет.
— Сучка!
Нет, это иллюзия. Мираж, сон. Наверняка весь этот кошмар ей только снится. Даже и то, что она пришла в туалет.
Но она не решилась проверить свои предположения. Не закрыла глаза и не стала считать до десяти. Она просто не осмелилась этого сделать.
Уоргл, выразительно поглаживая себя все в том же месте, сделал шаг в ее направлении.
Он не настоящий. Это мираж.
Еще один шаг.
Он не настоящий, это мираж.
— Иди сюда, красоточка, дай‑ка я пощупаю твои сиськи!
Он не настоящий это мираж он не настоящий это...
— Тебе это понравится, моя сладенькая.
Лиза попятилась от него.
— Какое у тебя хорошенькое тельце, красотка! Очень хорошенькое!
Он подступал к ней все ближе и ближе.
Вот он уже подошел так близко, что лампа, освещающая туалет, оказалась у него за спиной, и его тень упала на Лизу.
Приведения и призраки не отбрасывают теней.
Ухмылка застыла на лице Уоргла, словно приклеенная. Время от времени он как‑то странно подхихикивал. Но голос у него становился все более хриплым и мерзким.
— Глупая ты девчонка. Сейчас я тебя заделаю. Как надо заделаю, по‑настоящему. Не то что твои одноклассники. А так, красотка, что ты у меня потом неделю ходить не сможешь.
Теперь ужа Лиза вея целиком очутилась в тени Уоргла.
Сердце у нее билось так часто и сильно, что, казалось, вот‑вот оборвется совсем. Лиза пятилась все дальше и дальше, пока наконец не уперлась в стену. Теперь она была в ловушке.
Она оглянулась по сторонам, ища что‑нибудь, чем можно было бы воспользоваться как оружием или хотя бы кинуть в него. Но ничего подходящего не было.
Каждый новый вдох давался ей труднее предыдущего. Она ощутила нарастающую слабость и головокружение.
Он не настоящий. Это мираж.
Но дольше обманывать себя она уже не могла, в мираж верить становилось все труднее и наконец — невозможно.
Уоргл остановился на расстоянии вытянутой руки от нее и стоял, упершись в нее взглядом. Он раскачивался на пятках голых ног из стороны в сторону и взад‑вперед, как будто бы в такт какой‑то слышной ему одному мрачной, дикой музыке, заставлявшей его тело извиваться.
Он закрыл налитые ненавистью глаза и продолжал раскачиваться, словно в трансе.
Прошла секунда.
Что он делает?
Две секунды, три, шесть, десять.
Глаза его были по‑прежнему закрыты.
Лиза чувствовала, что в ней нарастает неудержимая истерика.
Может быть, удастся проскочить мимо него? Пока он так качается с закрытыми глазами? О Господи, нет, он слишком близко. Невозможно проскочить, не зацепив его. Боже, коснуться его?! Нет, только не это, Боже упаси! Это выведет его из транса, или в чем еще он там находится, и тогда он поймает ее своими холодными, ледяными, совсем как у мертвеца, руками. Она бы не смогла заставить себя коснуться его. Нет.
Тут она обратила внимание, что в глубине его закрытых глаз, под опущенными веками происходит нечто странное. Словно там что‑то корчится или извивается. Но линия век не соответствовала больше выпуклости глазного яблока.
Уоргл поднял веки.
Глаз не было.
Прямо за веками начинались пустые глазницы.
Лиза наконец‑то закричала, но вопль, который она сумела выдавить из себя, не смогло бы расслышать ни одно человеческое ухо. Выдох получился молниеносным, она почувствовала, как горло ее стало сводить судорогами, но крика, такого, чтобы его услышали и пришли на помощь, так и не получилось.
Его глаза.
Эти его пустые глаза.
Почему‑то она была уверена, что, хотя глазницы Уоргла и пусты, он ее все равно видит. И эта пустота его глаз непонятным образом притягивала ее к себе.
Ухмылка по‑прежнему держалась у него на лице.
— Кошечка ты моя, — проговорил он. Она опять молча, беззвучно вскрикнула.
— Кошечка, Поцелуй меня, кошечка.
Непонятно как, но в черных как ночь, обрамленных по краям обнаженной черепной костью глазницах все еще светилось, мерцало сознание и было видно выражение нескрываемой злобы.
— Поцелуй меня.
Нет!
«Позволь мне умереть, — молилась она, — о Боже, позволь мне умереть прежде, чем...»
— Дай‑ка мне пососать твой теплый язычок, — требовательно произнес Уоргл и дико захихикал.
Он протянул к ней руки.
Лиза изо всех сил вжалась в стену, но отступать больше было некуда.
Уоргл дотронулся до ее щеки.
Она попыталась уклониться, сбросить со щеки его руку.
Он провел рукой по щеке, легко касаясь ее кончиками пальцев.
Пальцы были холодные как лед и скользкие.
Она услышала слабый, сдавленный, еле различимый стон — «О‑о‑о‑...оооой!» — и поняла, что это стонет она сама.
В лицо ей пахнул какой‑то странный, острый и раздражающий запах. Что это такое — его дыхание? Зловонное дыхание трупа, извергаемое его разлагающимися легкими? Но разве ходячие трупы дышат? Вонь была слабая, но невыносимая. Она зажала себе рот и нос.
Уоргл наклонился к ней, и его лицо оказалось прямо напротив нее.
Лиза уставилась в его выеденные глаза, в их колышущуюся, переливающуюся черноту, и ей показалось, что через две эти темные дыры она заглядывает сейчас в самые сокровенные глубины Ада.
Рука Уоргла с силой сжала ей горло.
— Подари‑ка мне... — сказал он.
Она испустила... нет, не крик, но лишь горячий выдох.
— ...хорошенький поцелуй.
Она попыталась крикнуть снова.
На этот раз крик ее не был беззвучным. На этот раз вопль ее был такой силы, что, казалось, от него должны были бы лопнуть все зеркала, треснуть и осыпаться все керамические плитки.
Мертвое безглазое лицо Уоргла медленно склонялось к ней; Лиза слышала, как ее крик эхом отражается от стен; водоворот истерики, уже начавший кружить ее раньше, все разрастался и разрастался, превращаясь в водоворот мрака, который затягивал ее и уносил куда‑то в пустоту и забвение.

20
Похитители тел

Лиза лежала на диване цвета ржавчины, стоявшем в вестибюле гостиницы «На горе», в самом дальнем от туалетов углу. Рядом, обнимая ее, сидела Дженифер Пэйдж.
Брайс, держа в руках Лизину ладонь, присел перед диваном на корточки. Как он ни сжимал и ни растирал ее, рука Лизы по‑прежнему оставалась ледяной.
За спиной у Брайса, образовав полукруг, собрались все остальные. Тут не было только тех полицейских, которые стояли на постах.
Вид Лизы был ужасен. Глаза глубоко ввалились и смотрели отрешенно и настороженно. Лицо своей белизной напоминало плитку, которой был выложен пол в женском туалете — где они обнаружили ее лежащей без сознания.
— Стю Уоргл мертв, — снова и снова уверял девочку Брайс.
— Он х‑хотел, чтобы я ег‑го... поцеловала, — твердила она, упорно и настойчиво повторяя то, что уже успела рассказать и что всем им показалось более чем странным.
— В туалете не было никого, кроме тебя, — убеждал ее Брайс. — Ты была там совершенно одна, Лиза.
— Нет, он там был, — стояла на своем девочка.
— Мы примчались, как только услышали твой крик. Ты была одна...
— Он там был!
— ...и лежала в углу, на полу, без сознания.
— Он был там.
— Его труп в кладовке, — проговорил Брайс, успокаивающе поглаживая ее по руке. — Мы положили его туда еще с вечера. Ты же сама это помнишь, верно?
— А он все еще там? — спросила девочка. — Может быть, стоит проверить?
Брайс посмотрел на Дженни. Она утвердительно кивнула. Вспомнив, что в этом городке сегодня действительно можно ожидать чего угодно, в полном смысле этих слов, Брайс отпустил руку девочки, встал и повернулся в сторону кладовки.
— Тал?
— Да?
— Пойдем со мной.
Тал вытащил револьвер.
Брайс достал из кобуры свой и скомандовал:
— Всем остальным оставаться на месте!
Он пересек вестибюль, подошел к двери кладовки и остановился. Тал стоял рядом с ним.
— По‑моему, она не из тех девиц, что любят придумывать невероятные истории, — сказал Тал.
— Да, она не из таких, это точно.
Брайс припомнил, что тело Пола Хендерсона и вправду исчезло из полицейского участка. Но, черт возьми, там ведь все было совсем иначе, чем здесь. Тело Пола никто не охранял, в участке никого не было, туда мог свободно зайти кто угодно. Но к трупу Уоргла никто не смог бы подойти — и сам он не смог бы запросто встать и уйти, — без того чтобы хоть один из стоявших в вестибюле часовых не увидел этого. Но никто из них ничего не видел.
Брайс сделал еще шаг вперед и встал слева от двери, жестом показав Талу, чтобы тот встал справа.
Они постояли так немного, внимательно прислушиваясь. Но в гостинице все было тихо и спокойно. Из кладовки тоже не доносилось ни звука. Стоя возле левого косяка, Брайс осторожно наклонился вперед, дотянулся до круглой ручки двери и стал медленно и тихо поворачивать ее, пока она не дошла до упора. Он замер, взглянул на Тала, тот взглядом показал, что готов. Брайс сделал вдох, задержал дыхание, резко толкнул дверь внутрь, распахивая ее, а сам мгновенно отпрянул в сторону, освобождая проход.
Но из темной комнаты никто и ничто не выскочило.
Тал подкрался к самому краю дверного проема, запустил внутрь руку и осторожно нащупал на стене выключатель.
Брайс слегка пригнулся и напружинился в ожидании момента, когда надо будет действовать. В тот самый миг, когда в кладовке вспыхнул свет, он рванулся вперед, выставив перед собой револьвер.
Из расположенной под потолком флюоресцентной лампы лился мертвенный холодный свет, отражавшийся от бортиков металлической мойки, от бутылей и банок с чистящими и моющими средствами.
Простыня, в которую они накануне завернули тело, бесформенной кучей лежала на полу возле стола.
Труп Уоргла исчез.

* * *

Полицейского, который стоял на посту при входе в гостиницу, звали Дик Кувер. Большую часть времени он провел, наблюдая за Скайлайн‑роуд, спиной к вестибюлю, я потому не мог сказать Брайсу ничего вразумительного. Труп Уоргла вполне могли протащить через весь вестибюль, и Кувер этого бы даже не заметил.
— Вы приказали мне наблюдать за подходами к гостинице, шериф, — оправдывался Дик. — А у меня за спиной Уоргл вполне мог бы прокрасться на цыпочках, один или с кем‑нибудь. Он мог бы даже держать в каждой руке по флагу и размахивать ими. И если бы он при этом не шумел и не пел, я бы и внимания не обратил на то, что происходит в вестибюле.

* * *

На посту у лифтов, совсем рядом со входом в кладовку, стояли Келли Мак‑Хит и Донни Джессуп. Им было лет по двадцать пять, и в подразделении Брайса они были, пожалуй, самыми молодыми. Но оба они уже обладали кое‑каким опытом и доказали свое профессиональное умение и то, что им можно доверять.
— Нет, за всю ночь в кладовку никто не заходил и никто не выходил из нее, — ответил, отрицательно покачав головой, Мак‑Хит, здоровенный блондин с бычьей шеей и мощными широкими плечами.
— Никто, — подтвердил Джессуп, гибкий жилистый парень с вьющимися волосами и глазами цвета чая. — Мы бы увидели.
— Дверь же вот она, прямо перед нами, — сказал Мак‑Хит.
— И мы всю ночь были здесь, никуда не отходили.
— Вы же нас знаете, шериф, — добавил Мак‑Хит.
— Мы же не сачки какие‑нибудь, сами знаете, — сказал Джессуп.
— Если нам приказано дежурить...
— ...то мы и дежурим. Как положено, — договорил Джесеуп.
— Но ведь труп Уоргла как‑то исчез, черт возьми, — возразил Брайс. — Не сам же он встал со стола и прошел через стену!
— Не знаю, как он вставал со стола, но из двери кладовки он не выходил, это точно, — продолжал стоять на своем Мак‑Хит.
— Сэр, — вмешался Джессуп, — Уоргл был мертвый. Сам я его тела не видел, но, насколько я могу судить по тому, что мне довелось слышать, он был очень мертвый. Мертвецы обычно лежат там, где их оставили.
— Не обязательно, — ответил Брайс. — В этом городке бывает и по‑другому. По крайней мере сегодня.

* * *

— Отсюда же нет другого выхода, кроме как через дверь, — сказал Брайс Талу, когда они вдвоем снова зашли в кладовку.
Они медленно обошли ее всю, тщательно осматривая.
Скопившаяся на кончике неисправного крана капля оторвалась и с негромким пам! ударилась о металлическое дно раковины.
— Отопительная вентиляция, — сказал Тал, показывая на расположенную прямо под потолком решетку в стене. — Может быть, через нее?
— Ты это серьезно?
— Давайте‑ка лучше посмотрим.
— Она слишком маленькая, человек через нее не пролезет.
— А помните ограбление ювелирного магазина Крыбинского?
— Разве такое забудешь?! Оно до сих пор не раскрыто. И Крыбинский мне об этом подчеркнуто напоминает всякий раз, когда мы где‑нибудь встречаемся.
— Парень, который это сделал, пролез в подвал магазина через оконце чуть побольше этой решетки.
Как всякий полицейский, которому приходилось сталкиваться с ограблениями и квартирными кражами, Брайс хорошо знал, что человеку обычного роста и телосложения достаточно на удивление маленького отверстия для того, чтобы забраться в дом. Если в отверстие пролезает голова, то в него протиснется и все тело. Конечно, плечи шире головы, но их можно приподнять вверх или скосить как‑нибудь так, чтобы они пролезли. А там, где прошли плечи, всегда смогут пролезть таз и бедра. Но Стю Уоргл не был человеком обычного телосложения.
— Его живот застрял бы здесь, как пробка в бутылке, — проговорил Брайс.
Но он все‑таки взял стоявшую в углу стремянку, подставил к стене, взобрался на нее и заглянул в вентиляционное отверстие.
— Решетка не привинчена, — сказал он Талу. — Она просто вставляется и защелкивается. Так что ее в принципе можно было поставить изнутри на место, если, конечно, Уоргл смог сюда пролезть и если он залезал ногами вперед.
Брайс легко снял решетку.
Тал протянул ему электрический фонарь.
Брайс направил луч фонаря в темный вентиляционный колодец и нахмурился. Узкий металлический короб уходил чуть‑чуть вглубь и сразу же заворачивал вверх под углом в девяносто градусов.
— Нет, это невозможно, — проговорил Брайс, выключая фонарь и возвращая его Талу. — Чтобы тут пролезть, Уоргл должен быть и карликом, и гуттаперчевым мальчиком одновременно.

* * *

Брайс Хэммонд сидел в центре вестибюля за большим столом, выполнявшим тут роль командного центра, и просматривал записи о поступивших за ночь телефонных звонках. Здесь‑то к нему и подошел Фрэнк Отри.
— Хотел бы сообщить вам кое‑что об Уоргле, сэр.
— Что именно? — Брайс оторвался от бумаг и поднял глаза на полицейского.
— Н‑ну... мне не хочется плохо говорить о мертвом...
— Мы все его не любили, — с грубоватой прямотой заявил Брайс. — Так что попытка посмертно польстить ему была бы чистой воды лицемерием. Если знаешь что‑то такое, что может оказаться полезным, то выкладывай, Фрэнк.
— В армии вы бы наверняка пришлись к месту, там таких любят, — улыбнулся Фрэнк, усаживаясь на край стола. — Вчера вечером, когда мы вместе с ним разбирали радиостанцию в полицейском участке, Уоргл несколько раз прохаживался насчет доктора Пэйдж и Лизы.
— По части секса?
— Угу.
Фрэнк постарался как можно точнее воспроизвести все, что тогда говорил ему Уоргл.
— Вот черт. — Брайс покачал головой.
— Больше всего меня насторожило то, что он говорил насчет девочки, — сказал Фрэнк. — Его слова, что хорошо бы подъехать к ней, если появится возможность, звучали вроде как шутка, но все‑таки не совсем. Не думаю, что он решился бы ее изнасиловать, но сделать очень серьезную попытку заставить ее согласиться он мог. Пригрозил бы ей и своей властью, и значком полицейского — на это он тоже был способен. Не думаю, что девочка бы согласилась, она не из пугливых. Но полагаю, что попытаться Уоргл мог.
Шериф сидел, задумчиво глядя перед собой и постукивая карандашом по крышке стола.
— Но Лиза не могла ничего знать об этом, — добавил Фрэнк.
— Она не могла как‑то случайно услышать, о чем вы говорили?
— Никак.
— Может быть, она что‑то подозревала, предчувствовала, ловила взгляды, которые бросал на нее Уоргл?
— Но знать‑то она не могла. Никак, — возразил Фрэнк. — Понимаете, что я хочу сказать?
— Да.
— Когда подростки выдумывают всякие истории, — продолжал Фрэнк, — они обычно не стараются приукрашивать эти истории разными подробностями. Они могут сказать, что за ними гнался мертвец, но не станут расписывать, как этот мертвец приставал к ним.
— Да, на это у них ума не хватает, — согласился с подчиненным Брайс. — Они, как правило, врут попроще, без сложностей.
— Совершенно верно, — продолжал Фрэнк. — И поэтому, когда она говорит, что Уоргл был совсем голый и что он приставал к ней... н‑ну... я как‑то больше верю, что она говорит правду. Конечно, всем нам хотелось бы думать, что кто‑то пробрался в кладовку и выкрал тело Уоргла. И всем нам хотелось бы думать, что этот кто‑то подложил труп в женский туалет. Лиза его там увидела, впала в истерику, а все остальное просто напридумывала. И всем нам хотелось бы думать, что потом, когда она свалилась в обморок, этот кто‑то пока еще непонятным нам образом вытащил труп из туалета и где‑то его припрятал. Но в таком объяснении масса слабых мест. На самом же деле произошло что‑то гораздо более странное и необычное.
Брайс бросил карандаш и откинулся в кресле.
— Черт возьми, Фрэнк, ты что, веришь в привидения? Или в воскрешение мертвых?
— Нет. У всего этого есть какое‑то реалистическое объяснение, — ответил Фрэнк. — Не набор суеверий, а настоящее, реалистическое объяснение.
— Согласен, — сказал Брайс. — Но ведь лицо Уоргла...
— Знаю. Я видел.
— Каким образом оно могло восстановиться?!
— Не знаю.
— И Лиза говорит, что его глаза...
— Да. Я слышал, что она говорила.
Брайс тяжело вздохнул.
— Ты когда‑нибудь пытался сложить кубик Рубика?
— Нет, а что? — удивленно замигал Фрэнк.
— Я пробовал, — сказал шериф. — Эта чертова штуковина чуть не свела меня с ума, но в конечном счете я с ней все‑таки справился. Всем она кажется очень трудной головоломкой. Но по сравнению с тем, чем мы тут занимаемся, кубик Рубика — это задачка для детского сада.
— Есть еще одно отличие, — добавил Фрэнк.
— Какое?
— Если не справишься с кубиком Рубика, никто тебя не убьет.

* * *

Флетчер Кейл, убийца жены и сына, проснулся в камере окружной тюрьмы в Санта‑Мире незадолго до рассвета. Он лежал не шевелясь на тонком поролоновом матрасе и смотрел в окно, где взору его представал небольшой прямоугольный кусок серого предрассветного неба.
Нет, он не намерен заканчивать свою жизнь в тюрьме. Не намерен.
Ему уготована исключительная, великолепная судьба. Вот чего никто не может понять. Все они видят перед собой только того Флетчера Кейла, который есть сейчас, и не способны разглядеть того, кем он станет. У него будет все: бессчетное количество денег, невообразимая власть, слава, почет и уважение. Так предначертано свыше.
Кейл знал, что отличается от толпы, этого огромного человеческого стада; и это знание давало ему силы выдерживать любые удары и повороты судьбы. Посеянные в его душе семена великого предназначения уже прорастали. Со временем он им всем докажет, как они в нем ошибались.
«Проницательность, — думал он, глядя в зарешеченное окно, — проницательность — вот мой величайший дар. Моя проницательность, способность постижения не знают себе равных».
Насколько он мог судить по собственным наблюдениям, каждым человеком, без единого исключения, движет в жизни его личный интерес. В этом в общем‑то нет ничего плохого. Такова уж природа человеческая. Такими люди созданы. Но большинство из них не способно посмотреть в лицо этой истине, признать и принять ее. Люди наизобретали всяческие так называемые вдохновляющие теории — всю эту любовь, дружбу, честь, честность, веру, доверие, всякое там личное достоинство. Они утверждают, что якобы верят во все это и многое другое, подобное, но в глубине‑то души они знают, что это — муть, чушь. Они просто не способны признать такое открыто. И потому сами, как дураки, морочат себе головы этими елейными правилами поведения, этими чувствами, внешне красивыми и благородными, но лишенными всякого реального смысла, заглушая тем самым свои подлинные чувства и желания, обрекая самих себя на несчастья и неудачи.
Идиоты. Господи, как же он их всех презирает!
Со своей, особой точки зрения Кейл видел и понимал, что на самом‑то деле род людской — самый безжалостный, опасный и хищный из всех живущих на Земле. Он упивался сознанием этого, наслаждался им. Его распирало от гордости при одной мысли о собственной принадлежности к столь выдающемуся роду.
«Я опередил свое время, — подумал Кейл, садясь на край койки и опуская голые ноги на холодный пол камеры. — Я — это следующий этап эволюции. Я поднялся в своем развитии настолько, что мне уже нет необходимости задумываться о морали. Вот почему все смотрят на меня с такой ненавистью. Не потому, что я убил Джоанну и Денни. Меня ненавидят за то, что я лучше их всех, за то, что я гораздо полнее, чем они, олицетворяю собой истинную природу человека».
Ему пришлось убить Джоанну, у него просто не было иного выхода. Ведь в конце концов она отказалась дать ему денег. Готова была унизить его в профессиональном отношении, разорить в финансовом, разрушить все его будущее.
Ему пришлось ее убить. Она стояла у него поперек дороги.
Плохо, что с Денни так получилось. Об этом Кейл даже вроде бы и сожалел. Не всегда. Время от времени. Плохо. Пришлось это сделать, он в общем‑то не хотел, но все равно плохо.
Правда, Денни всегда был обычным маменькиным сынком. А от отца был всегда далек, не испытывал к нему никакой привязанности. Это все работа Джоанны. Это она ему полоскала мозги, настраивала ребенка против отца. Вот и получилось, что в конечном итоге Денни оказался Кейлу вовсе не сыном. Стал ему чужим.
Кейл лег на пол камеры и начал отжиматься.
Раз‑два, раз‑два, раз‑два.
Он должен держать себя в форме, быть постоянно готовым к тому моменту, когда представится возможность бежать. Он знал совершенно точно, куда он направятся, когда сбежит отсюда. Не на запад, не подальше от своего округа, не в сторону Сакраменто. Это они его станут там искать.
Раз‑два, раз‑два.
Он знал, где сможет спрятаться. Отличное место. Прямо здесь, неподалеку. Прямо у них под носом, и никто не станет его там искать. Когда за первые день‑другой после побега его не обнаружат, то решат, что отсюда он ускользнул, и перестанут искать в своем округе. Потом пройдет еще несколько недель, и о нем позабудут. Вот тогда‑то он и выйдет из своего укрытия, проберется через город и отправится на запад.
Раз‑два.
Но на запад — это после. Первым делом он направится в горы. Там‑то и находится его укрытие. Когда он убежит, то лучшее место, чтобы скрыться от копов, — это горы. Так подсказывает ему внутреннее чутье. Горы. Точно. Он чувствовал, что его тянет туда, словно магнитом.

* * *

Рассвет пришел в горы, и на небе появилась первая яркая полоска. Она постепенно расширялась, вытесняя собой темноту, растворяя в себе мрак.
В лесах, покрывающих склоны гор над Сноуфилдом, было тихо. Очень тихо.
Трава, цветы, старые листья — все, что росло и лежало на земле, было усеяно капельками утренней росы. От влажной лесной почвы исходил приятный и сильный пряный запах.
Воздух был холодный, как будто последние остатки ночного тумана все еще окутывали землю.
На груде известняка, белевшей на склоне горы, там, где лес только начинался, неподвижно застыла лиса. Ветерок слегка вздыбливал ее серебристый мех.
Ее дыхание застывало крошечными сверкающими льдинками в холодном и прозрачном утреннем воздухе.
Лисы обычно не охотятся по ночам, но эта вышла на охоту примерно за час до рассвета. Она ничего не ела почти два дня.
Ей никак не удавалось никого поймать. Все это время в лесу было как‑то неестественно тихо и совершенно отсутствовали запахи какой‑либо живности, которая могла бы стать ее добычей.
За всю свою жизнь, за все годы, что она провела, охотясь в здешних местах, лиса ни разу еще не видела такого пустого и тихого леса. В самые худшие из тяжелых дней, которые случались иногда в разгар зимы, не бывало такой пустоты, как сейчас. Даже в январе, когда ветер наносил горы снега, всегда откуда‑нибудь да пахло кровью, откуда‑нибудь манила запахом возможная жертва.
А сейчас — ничего.
Впрочем, не так чтобы совсем уж ничего.
Казалось, смерть прибрала все живые существа, что обитали раньше в этой части леса, — за исключением одной‑единственной маленькой, голодной лисички. Но не было даже запаха смерти, даже терпкого духа скелета, гниющего где‑нибудь под кустами.
Перепрыгивая по грудам известняка и стараясь при этом не попадать лапами в трещины и отверстия, через которые можно было угодить прямо в находящиеся под горой пещеры, лисица наконец заметила, что впереди, на склоне горы, что‑то движется. Не просто колышется под порывами ветра, а вправду движется. Она замерла на невысоком камне и стала всматриваться вверх, в тени, что лежала под стволами этого нового участка леса.
Белка. Две белки. Нет, больше, гораздо больше — пять, десять, двадцать. Они сидели рядышком друг с другом, вытянувшись в одну линию вдоль еще накрытой тенью опушки леса.
Вначале не было вообще никакой добычи. Теперь вдруг ее оказалось полно, и это было не менее странно, чем недавняя пустота.
Лиса принюхалась.
Белки сидели всего в пяти или шести ярдах от нее, но запаха их лиса не чуяла.
Белки смотрели прямо на нее, в упор, но, похоже, совершенно не боялись.
Лиса наклонила голову вбок и искоса посмотрела на белок. Осторожность боролась в ней с чувством голода.
Белки вдруг все сразу, плотной кучкой, устремились влево, а потом высыпали из‑под тени деревьев, из‑под защиты леса на открытое место, прямо навстречу лисе. Они прыгали, резвились, наскакивали друг на друга, кувыркались, и в порыжевшей осенней траве их бешено мелькающие рыжие хвосты слились в один вращающийся шар. Этот вертящийся шар приближался, а потом вдруг остановился сразу, мгновенно, всего в трех или четырех ярдах от лисицы, и распался. Но теперь это были уже не белки.
Лиса судорожно вздрогнула и зашипела.
Двадцать маленьких белочек превратились в четырех крупных енотов.
Лиса негромко, но угрожающе зарычала.
Не обращая на нее никакого внимания, один из енотов встал на задние лапки и принялся умываться.
Шерсть на спине у лисицы вздыбилась.
Она понюхала воздух.
Никакого запаха.
Лисица низко пригнула голову и стала внимательно наблюдать за енотами. Все ее лоснящееся тело напряглось, напружинилось каждым своим мускулом — но не потому, что лиса готовилась к нападению. Нет, она собиралась удирать.
Что‑то здесь было здорово не так.
Все четыре енота уселись вдруг на задние лапки, скрестив передние на груди и выставив напоказ мягкие незащищенные животы.
Все они наблюдали за лисицей.
Лисы обычно не охотятся на енотов. Еноты слишком агрессивны, у них слишком острые зубы, и они умеют очень быстро орудовать когтями. Но и еноты, хотя и чувствуют себя в безопасности по отношению к лисице, сами никогда не ввязываются в противоборство с ней. И уж во всяком случае никогда не ведут себя в ее присутствии так, как эта четверка. Не рисуются и не подставляются.
Лисица высунула язык и как будто полизала им холодный воздух.
Она снова принюхалась и на этот раз действительно уловила какой‑то запах.
Уши ее мгновенно прижались к голове, и она зарычала.
Это был запах не енотов. И не один из великого множества тех запахов, с которыми лисица сталкивалась в здешних лесах множество раз в своей жизни. Это был какой‑то незнакомый, резкий, неприятный запах. Слабый. Но отвратительный и отталкивающий.
Этот омерзительный запах исходил не от сидевших перед лисицей четырех енотов. Лисица не могла даже толком разобраться в том, откуда он на самом деле исходит.
Почуяв смертельную опасность, лисица круто отвернулась от енотов, хотя ей было очень не по душе подставлять им спину.
Царапая и стуча ногтями по плоским, отшлифованным ветрами камням, лисица, вытянув в линеечку хвост, устремилась вниз по склону. Впереди в камнях была трещина шириной примерно с фут. Лиса прыгнула через нее и...
...и в самой середине прыжка, прямо в воздухе ее перехватило что‑то темное, холодное, пульсирующее.
Это что‑то вырвалось из трещины с неукротимой силой, с потрясающей быстротой и энергией.
Лисица издала короткий и резкий предсмертный вопль.
Ее утянуло внутрь, в трещину, так же мгновенно, как она была схвачена. Там, внутри, примерно в пяти футах от поверхности, на дне неглубокой расщелины было отверстие, которое вело в подземные пещеры. Отверстие было слишком маленьким для того, чтобы лиса могла в него пройти, но, хотя она и попыталась сопротивляться, кости ее затрещали и ее затянуло внутрь.
Все было кончено.
И глазом ее успела моргнуть. Даже еще быстрее.
Лисицу всосало под землю раньше, чем ее предсмертный крик успел отразиться эхом от ближайшей горы.
Еноты тоже исчезли.
Теперь по гладкому известняку струился ручеек мышей‑полевок. Их было несколько десятков. Пожалуй, не меньше сотни.
Они подошли к краю трещины.
Заглянули в нее.
Потом одна за другой стали съезжать по краю расщелины, падать вниз и скрываться в маленьком отверстии, которое вело дальше, в пещеры.
Вскоре снаружи не осталось уже ни одной полевки.
В горах над Сноуфилдом снова установилась полная тишина.

Часть вторая
Фантомы

Зло — не абстрактная категория. Оно существует. Оно материально. Оно способно перемещаться. Оно реально, даже слишком.
Доктор Том Дули

Фантомы... Стоит мне только счесть, будто я до конца понял цель, ради которой живет на земле человечество, стоит мне только по глупости своей вообразить, будто я понял смысл жизни... как вдруг я замечаю танцующие где‑нибудь в тени фантомы. И эти таинственные фантомы, исполняя гавот, говорят мне так, словно заколачивают каждое слово: «Все, что ты знаешь, маленький человечишко, это пустяк, а то, что тебе еще предстоит узнать, необъятно».
Чарльз Диккинс

21
Сенсация

Санта‑Мира. 
Понедельник, 1 час 02 минуты ночи. 
— Слушаю.
— Это «Санта‑Мира дейли ньюс»?
— Да.
— Газета?
— Девушка, газета закрыта. Сейчас час ночи.
— Закрыта?! Вот уж не думала, что газеты когда‑нибудь закрываются.
— У нас тут не «Нью‑Йорк таймс».
— А вы разве не печатаете сейчас завтрашний тираж?
— Он печатается не здесь. Это делает типография. А тут у нас только редакция. Вам что нужно‑то — типографию?
— Н‑ну... у меня есть для вас один материал.
— Если это некролог, или сообщение о благотворительном аукционе в церкви, или еще что‑нибудь в этом роде, то позвоните утром после девяти, и тогда...
— Нет, нет. Это сенсация, самая настоящая.
— Большая распродажа в чьем‑нибудь гараже, да?
— Что вы сказали?
— Ничего, не обращайте внимания. Просто вам придется перезвонить утром.
— Погодите, выслушайте меня. Я работаю в телефонной компании.
— Ну, это не ахти какая сенсация.
— Нет, но именно потому, что я работаю в телефонной компании, я обо всем и узнала. Вы главный редактор?
— Нет. Я заведующий отделом рекламы.
— Ну‑у... может быть, вы все‑таки сможете чем‑то помочь?
— Девушка, я сижу тут всю ночь, с самого воскресного вечера, а сейчас уже утро понедельника, абсолютно один в этой жуткой конуре, которую называют редакцией, и ломаю себе голову над тем, где еще можно выбить заказы, чтобы не дать потонуть этой газетенке. Я устал. Я зол...
— Это просто ужасно!
— ...и я боюсь, что вам все‑таки придется перезвонить утром.
— Но в Сноуфилде произошло что‑то кошмарное. Я не знаю в точности, что именно, но знаю наверняка, что там есть жертвы. Возможно даже, что там много погибших или тех, чья жизнь в опасности.
— Господи, по‑моему, я устал даже еще сильнее, чем мне казалось. Но меня начинает интересовать то, что вы говорите. Продолжайте.
— Все телефонные разговоры, которые идут через Сноуфилд, мы перевели на другие каналы. Отключили автоматическое соединение с городом и ограничили связь с ним. Сейчас туда можно позвонить только по двум номерам, и по обоим отвечают люди шерифа. Все это явно сделано для того, чтобы изолировать город, прежде чем журналисты разузнают, что там что‑то происходит.
— Девушка, а что вы пили, а?
— Я вообще не пью!
— Тогда чего накурились?
— Послушайте, я еще кое‑что знаю! Им все время звонят из департамента шерифа в Санта‑Мире, от губернатора штата, с какой‑то военной базы в Юте, и они...

* * *

Сан‑Франциско. 
Понедельник, 1 час 40 минут ночи. 
— Сед Сандович слушает. Чем могу вам помочь?
— Я же вам говорю: мне нужен репортер «Сан‑Франциско кроникл»!
— Это я и есть.
— Вот черт! У вас там кто‑то трижды вешал трубку. Разговаривать со мной не желают! Вы там что, мать вашу?...
— Потише, потише. Следи за своими выражениями.
— Дерьмо!
— А ты знаешь, сколько таких вот пацанов, как ты, названивает по редакциям с дурацкими розыгрышами и шутками?
— Да? А как вы узнали, что я пацан?
— Судя по голосу, тебе лет двенадцать.
— Пятнадцать!
— Поздравляю.
— Дерьмо!
— Послушай, сынок, у меня есть свой мальчик твоего возраста, только поэтому я с тобой до сих пор и разговариваю. Другие уже давно повесили бы трубку. Так что если ты действительно имеешь сообщить нечто интересное, выкладывай.
— Так вот, мой предок работает профессором в Стэнфорде. Он вирусолог и эпидемиолог. Знаете, что это такое?
— Это значит, что он изучает вирусы, разные болезни и тому подобное.
— Точно. И он продался.
— Это как?
— Взял деньги на исследования у этих клёпаных военных. Связался с каким‑то заведением, которое занимается биологическим оружием. Считается, что результаты его исследований будут использоваться в мирных целях. Но это все один треп, вы же сами понимаете. Он продал душу дьяволу, и теперь дьявол за ней пришел.
— То, что твой отец продался — если он действительно это сделал, сынок, — быть может, и сенсация в вашем доме. Но нашим читателям это вряд ли будет интересно.
— Эй, погодите, я вам позвонил не для того, чтобы на него нажаловаться. У меня есть настоящая сенсация. Сегодня за ним приехали. Где‑то что‑то стряслось. Мне сказали, что он отправляется в командировку на Восточное побережье. Но я прокрался наверх и подслушал за дверью, когда он в спальне рассказывал все старухе. В Сноуфилде какое‑то массовое отравление. Не город, а сплошное кладбище. И все стараются удержать это в тайне.
— В Сноуфилде? Здесь, в Калифорнии?
— Ну да. Я так понял, что они проводили испытания какого‑то бактериологического оружия на своем собственном народе и что‑то там вышло из‑под контроля. А может быть, произошла случайная утечка. Но там творится что‑то очень серьезное, это точно.
— Как тебя зовут, сынок?
— Рики Беттенби. А моего предка — Вильсон Беттенби.
— Ты сказал, он работает в Стэнфорде?
— Ну. Займетесь этим, а?
— Возможно, тут что‑то и есть. Но прежде чем я стану звонить в Сноуфилд, мне еще придется о многом тебя расспросить.
— Валяйте. Что знаю, скажу. Я хочу, чтобы это все раскрылось, понимаете? Он должен заплатить за то, что продался.
На протяжении всей ночи то в одном месте, то в другом происходила какая‑нибудь утечка информации. Эти утечки следовали одна за другой. На военной базе в Дагвэе, штат Юта, какой‑то офицер, который должен был бы понимать, что делает, воспользовался обычным телефоном‑автоматом, чтобы позвонить в Нью‑Йорк и рассказать все, что знал, своему горячо любимому младшему братишке, который работал репортером‑стажером в «Таймс». Помощник губернатора рассказал обо всем в постели своей любовнице, которая тоже была журналисткой. Так в плотине секретности одна за другой возникали трещины и течи, и в результате очень скоро слабая струйка информации превратилась в бурлящий поток.
К трем часам ночи коммутатор департамента полиции округа Санта‑Мира уже задыхался от звонков. К рассвету в Санта‑Миру начали съезжаться репортеры газет, радио и телевидения. Несколько часов спустя вся улица перед зданием полиции оказалась забита их машинами, фургонами телевизионных станций из Сакраменто и Сан‑Франциско, самими журналистами и просто зеваками всех возрастов.
Полицейские отчаялись убрать эту толпу с проезжей части: людей было слишком много и на тротуарах бы они просто не уместились. Поэтому полиция перекрыла квартал своими загородками и превратила его в один большой пресс‑клуб под открытым небом. Несколько предприимчивых подростков из расположенных здесь домов принялись торговать вразнос печеньем и бутербродами, а потом поставили на улице столы, протянули из квартир длиннющие провода из соединенных вместе удлинителей — где они их только отыскали так быстро и в таком количестве! — и стали предлагать желающим горячий кофе. Их прилавок быстро превратился в своеобразный центр, где журналисты обменивались слухами, обсуждали новости и различные версии происходящего в ожидании самых последних официальных сообщений.
Часть журналистов рыскала в это время по Санта‑Мире, стараясь разыскать тех, у кого в Сноуфилде были друзья или родственники или кто был хоть как‑то связан с находившимися там сейчас полицейскими. Третья группа журналистов разбила лагерь возле полицейского поста в том месте, где от дороги штата отходило шоссе на Сноуфилд.
Несмотря на весь этот бедлам, в городе не собралась еще даже половина ожидавшегося количества журналистов. Многие представители прессы Восточного побережья и иностранные журналисты находились еще в пути. Для местных властей, которые пытались как‑то справиться и с кризисом, и с неразберихой, главные трудности были еще впереди. К полудню понедельника здесь начнется настоящий цирк.

22
Утро в Сноуфилде

Как только рассвело, у шлагбаума на шоссе в том месте, где стояло внешнее ограждение зоны карантина, появились два небольших фургона, которыми управляли люди из отдела дорожной полиции штата Калифорния. В фургонах были коротковолновая радиостанция и два электрогенератора с бензиновыми движками. Машины пропустили через шлагбаум, они проехали примерно полпути по четырехмильному шоссе на Сноуфилд и остановились на обочине. Тут их и оставили.
Когда полицейские, сидевшие за рулем в этих фургонах, вернулись назад к шлагбауму, оттуда в департамент полиции в Санта‑Мире — где был штаб операции — передали по радио сообщение, что машины оставлены. Штаб, в свою очередь, сообщил об этом Брайсу Хэммонду в гостиницу «На горе».
Тал Уитмен, Фрэнк Отри и еще двое полицейских сели в свою машину, доехали до середины шоссе и забрали оставленные там фургоны. Все эти сложные манипуляции нужны были для того, чтобы избежать распространения инфекции, которая, возможно, поразила городок и его жителей, за пределы карантинной зоны.
Радиостанцию установили в вестибюле гостиницы, в углу. Отправили пробное сообщение в штаб, в Санта‑Миру, получили оттуда ответ. Теперь, если что‑то опять произойдет с телефонами, они не окажутся в полной изоляции.
В течение следующего часа один из генераторов подключили к сети уличного освещения на западном конце Скайлайн‑роуд. Другой подсоединили к системе электроснабжения гостиницы. Так что если следующей ночью электричество снова станет каким‑то таинственным образом отключаться, то автоматически заработают генераторы и темнота продлится всего секунду‑другую.
Брайс был убежден, что даже их неизвестный враг не сможет за столь короткое время напасть и утащить свою жертву.

* * *

Утреннее мытье при помощи губки не доставило Дженни Пэйдж удовольствия. Но завтрак, состоявший из яиц, тонко нарезанной ветчины, тостов и кофе, оказался хорош и поднял ее настроение.
Позавтракав, она в сопровождении трех до зубов вооруженных полицейских прошлась пешком по улице до своего дома и взяла там чистую одежду для себя и для Лизы, чтобы было во что переодеться. Она заглянула и к себе в кабинет, прихватив оттуда стетоскоп, прибор для измерения кровяного давления, лопаточки, которыми прижимают язык при осмотре горла, ватные тампоны, марлю, шины, бинты, жгуты, антисептики и антибиотики, одноразовые шприцы, обезболивающие средства и другие лекарства и инструменты, которые могли пригодиться, если бы возникла необходимость оборудовать в вестибюле гостиницы походный госпиталь.
В доме стояла полная тишина.
Полицейские нервно оглядывались по сторонам и в каждую следующую комнату заходили с такими предосторожностями, будто ожидали, что там над дверью укреплена взведенная гильотина.
Когда Дженни уже заканчивала собирать все необходимое у себя в кабинете, вдруг зазвонил телефон. Все удивленно уставились на него.
Они хорошо знали, что во всем городе работают только два телефона и оба находятся в гостинице «На горе».
Телефон зазвонил снова.
Дженни сняла трубку, но не стала ничего говорить в нее.
В трубке молчали.
Она немного подождала.
Мгновение спустя она услышала донесшиеся откуда‑то издалека крики чаек. Потом жужжание пчел. Тонкое мяуканье котенка. Детский плач. Детский смех, но уже другого ребенка. Тяжелое дыхание собаки. Предупреждающий стук гремучей змеи.
Вчера вечером в полицейском участке Брайс тоже слышал по телефону такие же звуки, а потом появился этот гигантский мотылек, который бился в окно. Брайс говорил, что это были самые обычные и естественные звуки, и тем не менее они вызвали у него какое‑то тревожное чувство, хотя он и не мог объяснить, чем именно они его встревожили и почему.
Теперь Дженни поняла, что он должен был тогда испытывать.
Пение птиц.
Кваканье лягушек.
Довольное урчание кота.
Урчание перешло в шипение. Шипение — в рассерженное мяуканье. А оно — в короткий, но пронзительный и ужасный вопль боли.
Потом послышался голос:
— Все равно я трахну твою смачную сестренку, поняла?
Дженни узнала этот голос. Уоргл. Тот мертвый полицейский.
— Ты меня слышишь, док?
Она молчала.
— И со всех сторон, с каких захочу. — Голос захихикал.
Она бросила трубку.
Полицейские вопросительно смотрели на нее.
— Молчат, никого нет, — проговорила она, решив не рассказывать им об услышанном. Им и так было заметно не по себе.
Из дома Дженни все направились в аптеку Тэйтона на Вейл‑лэйн, где она набрала еще лекарств: болеутоляющие средства, антибиотики, коагулянты и антикоагулянты, и многое другое, что могло бы, в случае чего, оказаться полезным.
Когда они уже были готовы выходить из аптеки, зазвонил телефон.
Дженни оказалась к нему ближе всех. Ей очень не хотелось снимать трубку, но она все‑таки не удержалась.
Это снова было оно.
Дженни помолчала немного, потом спросила:
— Алло?
— Я твою сестричку так заделаю, что она потом неделю ходить не сможет, — произнес Уоргл.
Дженни повесила трубку.
— Опять никого, — сказала она полицейским.
Вряд ли они ей поверили: все трое не могли оторвать взгляда от ее трясущихся рук.

* * *

Брайс сидел за столом в импровизированном оперативном центре и разговаривал по телефону со штабом в Санта‑Мире.
Проверка Тимоти Флайта по картотекам ничего не дала. В розыске он не значился ни в Соединенных Штатах, ни в Канаде. ФБР никогда о нем не слышало. Имя, которое кто‑то написал на зеркале в гостинице «При свечах», по‑прежнему было покрыто тайной.
Но полиция Сан‑Франциско смогла сообщить кое‑что об исчезнувших супругах Орднэй, в гостиничном номере которых было обнаружено имя Тимоти Флайта. Супругам Орднэй принадлежали в Сан‑Франциско два книжных магазина. Один из них был самым обычным и обслуживал рядовых покупателей. Другой специализировался на торговле антикварными и редкими изданиями и, по‑видимому, приносил более значительную прибыль. В среде библиофилов супруги Орднэй были известны и пользовались уважением. По словам остававшихся в Сан‑Франциско членов семьи, Гарольд и Бланш Орднэй отправились под уик‑энд на четыре дня в Сноуфилд, чтобы таким образом отметить тридцать первую годовщину своей совместной жизни. Члены семьи никогда не слышали ни о каком Тимоти Флайте. Полицейским разрешили просмотреть личные записные книжки супругов Орднэй, но и там фамилия Флайт ни разу не упоминалась.
Полиция не успела еще поговорить ни с кем из работ‑пиков книжных магазинов: она это сделает сразу после десяти часов утра, как только магазины откроются. Флайт, видимо, один из тех, с кем Орднэй поддерживали деловые отношения, и работникам магазинов должно быть известно это имя.
— Держите меня в курсе, — сказал Брайс полицейскому, дежурившему в штабе в Санта‑Мире. — Что у вас там делается?
— Столпотворение вавилонское.
— Погодите, будет еще хуже.
Когда Брайс клал трубку, вошла Дженни Пэйдж, вернувшаяся из своего похода за лекарствами и медицинскими инструментами.
— Где Лиза? — спросила она.
— На кухне, вместе с кухонным нарядом, — ответил Брайс.
— С ней все в порядке?
— Конечно. С ней там трое здоровых, сильных и хорошо вооруженных ребят. А в чем дело, что‑нибудь случилось?
— Потом расскажу.
Брайс дал новые распоряжения тем полицейским, что сопровождали Дженни в ее походе, а потом помог ей оборудовать что‑то вроде полевого лазарета в одном из углов вестибюля.
— Наверное, зря мы стараемся, — сказала она.
— Почему?
— Пока что раненых не было. Одни убитые.
— Ну, все может измениться.
— Мне кажется, оно наносит удар только тогда, когда твердо намерено убить. Полумер оно не признает.
— Возможно. Но мои парни здесь нервничают, они все на пределе и у всех оружие, так что я не удивлюсь, если кто‑нибудь в кого‑то случайно пальнет или даже прострелит сам себе ногу.
Расставляя склянки с лекарствами в ящике стола, Дженни проговорила:
— Когда мы были у меня дома, а потом в аптеке, и тут, и там звонил телефон. Это был Уоргл.
Она пересказала Брайсу содержание обоих разговоров.
— Вы уверены, что это был действительно он?
— Я очень хорошо помню его голос. Такой неприятный.
— Но, Дженни, он же был...
— Я знаю, знаю. Ему объели все лицо, из него выели мозг, высосали всю кровь. Знаю. И мне чертовски хочется понять, в чем же тут дело.
— Может быть, кто‑то просто имитирует его голос?
— Если так, то этот кто‑то — воистину великий актер.
— А его голос не напоминал... — Брайс оборвал фразу на полуслове, одновременно с Дженни они повернулись на звук бегущих шагов, и тут в арке, служившей входом в залы ресторана, появилась Лиза.
— Пойдемте! Быстро! — замахала им девочка рукой. — На кухне происходит что‑то странное!
Прежде чем Брайс успел остановить ее, Лиза повернулась и побежала обратно.
Несколько полицейских, на ходу доставая оружие, бросились было за ней, но Брайс приказал им остановиться:
— Оставайтесь тут! И занимайтесь своим делом!
Дженни уже давно сорвалась с места и умчалась вслед за сестрой.
Брайс поспешил за ними, нагнал по дороге Дженни, обогнал ее, вытаскивая на бегу револьвер, и с ходу влетел вслед за Лизой на кухню гостиницы.
Трое полицейских, которые были сегодня в кухонном наряде — Горди Брогэн, Генри Уонг и Макс Данбар, — побросали то, чем занимались, и тоже стояли с оружием в руках, но явно не могли сообразить, в какую сторону надо его направлять. Растерянные и смущенные, они смотрели на Брайса, словно извиняясь.
Мы танцуем под деревом, 
Под тутовым деревом, 
Под деревом, под деревом... 
Звонкое детское пение, казалось, заполняло всю кухню. Пел маленький мальчик. Голос у него был высокий, ясный, чистый и приятный.
Мы под деревом танцуем 
Рано‑рано уу‑тро‑о‑ооом! 
— Это из раковины, — сказала Лиза, показывая рукой туда, где стояли мойки.
Брайс, не на шутку удивленный, подошел к ближней из трех двойных моек. Дженни подошла тоже и встала чуть позади него.
Тот же детский голос запел снова, но теперь песня была другая:
Дед стучит на барабане, 
Барабан у деда мой! 
Бам‑барабам, бам‑барабам! 
Дал он косточки собачке. 
Детский голос выходил из сливного отверстия раковины, и казалось, что он доносится до них откуда‑то издалека.
...Сам он топает домой. 
Бам‑барабам, бам‑барабам! 
Несколько бесконечно долгих секунд Брайс прислушивался к этому голосу, как зачарованный. Он был не в состоянии выговорить ни слова.
Он взглянул на Дженни. На лице у нее были написаны те же растерянность и удивление, какие он увидел на лицах собственных подчиненных, когда вбежал на кухню.
— Это началось совсем внезапно, ни с того ни с сего, — прокричала Лиза, стараясь перекрыть поющий голос.
— Когда? — спросил Брайс.
— Несколько минут назад, — ответил Горди Брогэн.
— Я стоял около мойки, — заговорил Макс Данбар. Это был плотный, с густой шевелюрой и волосатыми руками, грубоватый на вид человек с теплым и застенчивым взглядом карих глаз. — Когда началось это пение... Господи, я от неожиданности подскочил на добрых два фута!
Мелодия сменилась еще раз. Теперь вместо веселой детской песни звучало нечто напоминающее церковный гимн, но исполняемый с каким‑то подчеркнутым, даже издевательским благочестием.
Господь меня любит, 
И я это знаю. 
Так Библия учит меня. 
— Не нравится мне все это, — сказал Генри Уонг. — Как это может быть?!
К себе призывает Он 
Малых и слабых. 
Слабы они. Он же силен. 
В пении не было ничего явно угрожающего, и тем не менее исходивший из столь невероятного источника нежный детский голосок, как и те звуки, что Брайс и Дженни слышали по телефону, чем‑то настораживал, выводил из душевного равновесия. От него мурашки бежали по телу.
Иисус меня любит, 
Иисус меня любит, 
Да, да, Он... 
Пение вдруг прекратилось.
— Слава Богу! — выговорил Макс Данбар, передернув плечами и облегченно вздохнув, словно это мелодичное детское пение было невыносимо неприятным, режущим слух и фальшивым. — Не голос, а бормашина, у меня от него все зубы разболелись!
Несколько мгновений они стояли не двигаясь в полной тишине, потом Брайс начал наклоняться над раковиной, желая рассмотреть, что в ней происходит...
...Дженни сказала, что, может быть, лучше этого не делать...
...и тут что‑то с силой вырвалось из темного и глубокого сливного отверстия.
Все вскрикнули, Лиза завизжала, Брайс от удивления и испуга сделал несколько шагов назад, ругая себя за неосторожность. Он резко вскинул револьвер, наставив его черный зрачок на то, что вырвалось из раковины.
Но это была всего лишь грязная вода.
Вылетевшая под большим давлением длинная струя отвратительно вонючей жидкости достала почти до потолка и обрушилась вниз на все, что находилось вокруг. Фонтан бил не больше одной‑двух секунд, но обдал все и во всех направлениях.
Несколько грязных капель попало Брайсу на лицо. Спереди на его рубашке появились темные пятна. И они воняли.
Именно такая гадость и должна идти из канализации: грязная темно‑бурая вода, в которой плавают мыльная пена, слизь и мелкие кусочки смытых с тарелок и раздробленных посудомоечной машиной остатков еды.
Горди принес рулон бумажных полотенец, и все стали обтирать лица и промокать пятна на одежде.
Они еще занимались приведением себя в порядок и гадали, раздастся пение снова или нет, как одна из створок двери на кухню распахнулась и в ее проеме возник Тал Уитмен:
— Брайс, нам только что сообщили, пару минут назад через пост на развилке проследовали генерал Копперфильд и его команда.

23
Особая бригада

Под яркими лучами утреннего солнца Сноуфилд выглядел особенно мирным, спокойным и как будто только что вычищенным и свежеумытым. Воздух был кристально чист. Легкий ветерок слегка колыхал ветви деревьев. На небе ни облачка.
Вместе с Брайсом, Фрэнком, доктором Пэйдж Тал вышел из гостиницы, за ним шли еще несколько полицейских. Он взглянул на солнце, и вид этого яркого диска вдруг пробудил в памяти Тала детские воспоминания из тех времен, когда он еще жил в Гарлеме. Тогда он обычно покупал дешевые конфетки в газетном киоске Боаз, что стоял в конце того квартала, где жили они с тетушкой Бекки. Больше всего ему нравились лимонные леденцы — маленькие, круглые, немного похожие на застывшие капли. Они были какого‑то особенного желтого цвета: такого оттенка он никогда и нигде больше не видел. И вот сегодня утром у солнца оказался вдруг точно такой же желтый цвет, и оно висело в небе, похожее на гигантский леденец, заставляя с поразительной яркостью вспомнить, как выглядел киоск Боаз, как там пахло, какие звуки жили в нем и вокруг него.
Подошла Лиза и встала рядом с Талом. Все, кто вышел из гостиницы, собрались сейчас на тротуаре и смотрели вдоль идущей под уклон главной улицы, ожидая появления бригады особого назначения из отдела бактериологической защиты.
Внизу, под горой, ничего движущегося видно не было. Никакие звуки не отражались эхом от склонов гор. Команда генерала Копперфильда явно была еще далеко.
Ожидая под лимонного цвета солнцем появления этой команды, Тал раздумывал: находится ли еще на прежнем месте киоск Боаз, работает ли он. Скорее всего он пополнил собой длинную череду тех заброшенных маленьких магазинчиков, что стоят нынче разгромленные, разграбленные, замусоренные и изгаженные. А может быть и так, что теперь он продает газеты, журналы, сигареты и карамель только для отвода глаз, а на самом деле живет тем, что торгует из‑под прилавка наркотиками.
С возрастом Тал все острее подмечал в окружающем его мире признаки деградации и распада. Ранее вполне благополучные кварталы и районы вдруг на глазах приходили в упадок, а те, что и прежде были запущенными, теперь превратились в трущобы. Порядок уступал место хаосу. Это проявлялось в массе самых разных вещей. Каждый год становилось все больше самоубийств. Люди употребляли все больше и больше наркотиков. Постоянно росло число разбойных нападений, изнасилований, квартирных краж. От того, чтобы не разувериться окончательно в будущем всего человечества и не превратиться в пессимиста, Тала спасала только горячая убежденность в том, что хорошие люди — такие, как Брайс, Фрэнк, доктор Пэйдж или его тетушка Бекки, — обладают способностью останавливать надвигающийся вал всеобщего распада и даже время от времени могут заставить его отступить.
Но здесь, в Сноуфилде, его вера в силу и способности хороших людей, нужность и полезность ответственных действий и поступков подвергалась тяжелейшему испытанию. Зло, с которым они тут столкнулись, казалось непобедимым.
— Тихо! — произнес Горди Брогэн. — По‑моему, я слышу шум моторов.
Тал посмотрел на Брайса:
— Я думал, они приедут где‑то около полудня, а они добрались на целых три часа быстрее.
— Полдень мы считали самым крайним сроком, — ответил Брайс. — Копперфильд хотел приехать даже еще раньше, если бы удалось. Судя по разговору, который у меня с ним был, он жесткий парень, привык делать дело и брать быка за рога и умеет добиваться от своих людей того, что ему нужно.
— Вроде вас, да? — спросил Тал.
Брайс пристально посмотрел на него своими как бы сонными глазами, почти скрытыми под полуопущенными тяжелыми веками.
— Вроде меня? Я что, жесткий? Да я мягкий, как котенок.
— Скорее уж как пантера, — усмехнулся Тал.
— Едут!
В самом конце Скайлайн‑роуд показался большой грузовик, и звук натужно работающего мотора, приближаясь, становился все громче и громче.

* * *

Бригада гражданской обороны особого назначения из отдела бактериологической защиты прибыла на трех больших грузовиках. Дженни стояла на тротуаре и смотрела, как они медленно ползли вверх по длинному пологому подъему, приближаясь к гостинице «На горе».
Возглавлял эту процессию сияющий белой краской «дом на колесах», громоздкий бегемот длиной в тридцать шесть футов, несколько видоизмененный по сравнению с другими такими домами. По бокам у него не было ни дверей, ни окон. Значит, единственная входная дверь должна была находиться сзади. Ветровое стекло кабины водителя, цельное и глубоко загибающееся по бокам, было затемненным, причем очень сильно затемненным, так что внутренняя часть кабины оставалась снаружи невидимой, и кроме того, казалось, что это стекло было гораздо толще того, какое ставится на подобные серийные дома. На фургоне не было никаких обозначений, как‑то указывающих на его предназначение или же на принадлежность, и уж тем более ничто не указывало на его принадлежность к вооруженным силам. Номерной знак был самым обычным, калифорнийским. Значит, команда генерала Копперфильда предпочитает путешествовать, не раскрывая своего инкогнито.
За первым «домом на колесах» шел второй такой же. Замыкал колонну грузовик без номера, который тащил прицеп, выкрашенный обычной серой краской. Стекла в кабине грузовика были тоже толстые как броня и затемненные.
Не будучи уверен, что водитель самой первой машины заметил их группу, стоявшую перед входом в гостиницу, Брайс вышел на проезжую часть и помахал над головой руками.
То, что находилось внутри «домов на колесах» и грузовика, было явно очень тяжелым, потому что моторы всех трех машин ревели натужно, а сами машины ползли вверх по улице крайне медленно, вначале не быстрее десяти миль в час, потом — уменьшив скорость до пяти, потом даже еще медленнее, содрогаясь от натуги и рева. Добравшись наконец до гостиницы, они проехали мимо, сделали на углу правый поворот и въехали на боковую улицу.
Дженни, Брайс и все остальные тоже свернули за угол на эту улицу в тот самый момент, когда колонна подъехала к тротуару и остановилась. Если центральная улица в Сноуфилде поднималась в гору, то все пересекавшие ее в направлении с востока на запад располагались как бы уступами вдоль горного склона. Здесь, конечно, было гораздо удобнее и надежнее расположить три прибывших фургона, чем на довольно крутой Скайлайн‑роуд.
Дженни стояла на тротуаре и глядела на заднюю дверь первого «дома на колесах», ожидая, когда оттуда кто‑нибудь выйдет.
Три перетруженных, перегретых двигателя один за другим смолкли, и на городок снова опустилась давящая тишина.
Впервые за все время после вчерашнего вечера, когда они приехали в Сноуфилд, настроение у Дженни было по‑настоящему приподнятое. Наконец‑то приехали специалисты! Как большинство американцев, она истово верила в специалистов в какой‑нибудь области и относилась к ним с огромным доверием. Пожалуй, она верила в них даже сильнее, чем обычный человек: ведь она же и сама была представительницей племени специалистов, женщиной из науки. Теперь уж они скоро разберутся, что же именно убило Хильду Век, Либерманов и всех остальных. Специалисты приехали. Кавалерия прибыла и вступает в бой.
Первой открылась задняя дверца грузовика, и оттуда начали выпрыгивать люди. Все они были одеты в специальные костюмы, предназначенные для действий в биологически зараженной местности. Это были белые герметичные виниловые костюмы, внешне напоминающие скафандры астронавтов, с большими шлемами, закрытыми спереди крупными и прозрачными пластинами из плексигласа. На спине у каждого были баллончик со сжатым воздухом и похожая на ранец система очистки и регенерации отходов жизнедеятельности.
Как ни странно, но сперва Дженни даже не подумала о том, что эти люди похожи на астронавтов. Скорее они напомнили ей приверженцев какой‑то странной религии, облачившихся в торжественные ритуальные одеяния.
Из грузовика выпрыгнули уже человек пять или шесть и продолжали появляться все новые, и только тут Дженни вдруг поняла, что все они вооружены. Выскочившие из грузовика люди быстро оцепили колонну со всех сторон, встав спиной к грузовикам между своими машинами и теми, кто был на тротуаре. Люди эти явно не были специалистами. Это были солдаты охраны. На шлемах, прямо над лицевыми панелями, были трафаретом нанесены их имена и звания: «СЕРЖАНТ ХАРКЕР», «РЯДОВОЙ ФОДОР», «РЯДОВОЙ ПАСКАЛЛИ», «ЛЕЙТЕНАНТ АНДЕРХИЛЛ». Они выставили перед собой автоматы и образовали вокруг колонны защищенное пространство, всем своим видом давая решительно понять, что не допустят никого внутрь этого пространства.
Дженни к своему ужасу и удивлению вдруг обнаружила, что прямо ей в лицо смотрит ствол автомата.
— Что, черт побери, все это значит? — спросил Брайс, делая шаг по направлению к солдатам.
Сержант Харкер, стоявший ближе всех к Брайсу, направил свой автомат вверх и дал короткую предупредительную очередь.
Брайс мгновенно застыл на месте.
Тал и Фрэнк автоматически потянулись за оружием.
— Отставить! — закричал Брайс. — Не стрелять, черт возьми! Мы же все делаем одно дело!
Один из солдат заговорил. Это был лейтенант Андерхилл. Голос его исходил из небольшой, размером не больше шести квадратных дюймов коробочки радиоусилителя, укрепленной на груди, и звучал как из консервной банки: «Пожалуйста, не подходите к машинам. Наша главная обязанность — обеспечивать неприкосновенность лабораторий, и мы сделаем это любой ценой».
— Черт возьми, — сказал Брайс, — мы ведь на вас не нападаем, верно? Я же первый вас сюда и вызвал!
— Не подходите, — повторил Андерхилл.
Наконец‑то открылась задняя дверь первого «дома на колесах». Из нее вышли четверо, одетые в такие же костюмы, но это были уже не солдаты. Двигались они неторопливо и были не вооружены. Одна из них оказалась женщиной: Дженни увидела под шлемом на редкость красивое восточное лицо. Имена, написанные на шлемах, были без званий: БЕТТЕНБИ, ВАЛЬДЕЗ, НАЙВЕН, ЯМАГУТИ. Это были гражданские врачи и ученые, которые, в случае объявления химической или бактериологической тревоги, бросали свою мирную жизнь и работу где‑нибудь в Лос‑Анджелесе, Сан‑Франциско, Сиэтле или других городах Западного побережья и поступали в распоряжение генерала Копперфильда. По словам Брайса, таких бригад было три: одна предназначалась для действий на Восточном побережье страны, вторая — на Западном и третья — на Юге и в штатах, прилегающих к Мексиканскому заливу.
Из второго «дома на колесах» вышли шестеро. ГОЛДСТЕЙН, РОБЕРТС, КОППЕРФИЛЬД, ХОУК. Еще у двоих имена на скафандрах указаны не были. Оставаясь внутри оцепления, эти шестеро прошли вперед в присоединились к Беттенби, Вальдезу, Найвену и Ямагути.
Десятка о чем‑то посовещалась при помощи внутреннего переговорного устройства. Дженни видела, что губы говоривших шевелятся за плексигласовыми лицевыми панелями, но из укрепленных на груди коробочек не раздавалось ни слова. Отсюда можно было заключить, что они могут общаться как с внешним миром, так и только между собой и в данный момент они избрали второй вариант.
«Но зачем? — удивилась про себя Дженни. — Им ведь нечего от нас скрывать. Или есть что?»
Генерал Копперфильд, самый высокий из новоприбывших двадцати человек, отделился от стоявшей позади первого грузовика группы, вышел на тротуар и подошел к Брайсу.
Брайс начал наступление первым, не дожидаясь, пока генерал перехватит инициативу:
— Генерал, я требую объяснений! Почему нас держат тут под прицелом?
— Извините, — проговорил генерал. Он повернулся к стоявшим с каменными лицами часовым и скомандовал: — Все в порядке, ребята. Можно не напрягаться. Вольно!
Поскольку за спиной у них были баллоны с воздухом и ранцы систем жизнеобеспечения, солдаты не смогли занять правильную стойку «вольно». Но, как хорошо отлаженная машина, они все одновременно опустили автоматы стволами вниз, расставили ноги ровно на двенадцать дюймов, опустили руки по швам и застыли так, глядя прямо перед собой.
Брайс был прав, говоря Талу, что генерал Копперфильд — жесткий парень. Для Дженни тоже было совершенно очевидно, что проблем с дисциплиной в его подразделении нет.
— Так лучше? — спросил Копперфильд, снова поворачиваясь к Брайсу и улыбаясь ему через щиток шлема.
— Лучше, — ответил Брайс. — Но я все равно требую объяснений.
— Обычные СПД, — сказал Копперфильд. — Стандартные правила действий. Это часть их обычной подготовки. Мы не имеем ничего против вас или ваших людей, шериф. Ведь вы же шериф Хэммонд, верно? Я вас запомнил еще с прошлогодней конференции в Чикаго.
— Да, сэр, я — Хэммонд. Но вы пока еще не дали мне убедительного объяснения. СПД я принять всерьез не могу.
— Не надо повышать голос, шериф. — Облаченной в перчатку рукой Копперфильд похлопал себя по закрепленной на груди коробочке. — Это не только громкоговоритель. Там еще стоит и очень чувствительный микрофон. Видите ли, когда мы отправляемся в местность, которая подверглась химическому или бактериологическому заражению, то исходим из того, что на нас могут накинуться толпы больных и умирающих людей. Но у нас просто нет необходимого оборудования и возможностей, чтобы лечить их или хотя бы только раздавать успокоительные средства. Мы — исследовательская бригада. Мы должны не лечить, а только изучать все патологические формы. Наша задача — максимально полно выявить природу и характер заражения, тогда вслед за нами смогут прийти бригады медиков со всем необходимым и они займутся теми, кто уцелеет к тому времени. Но умирающим, измученным людям, возможно, трудно будет растолковать, что мы не можем их лечить. Они могут напасть на наши передвижные лаборатории просто от гнева и отчаяния.
— И от страха, — сказал Тал Уитмен.
— Совершенно верно, — согласился генерал, не заметив или сделав вид, будто не уловил иронии, с какой были произнесены эти слова. — Мы проигрывали возможные психологические ситуации, и этот анализ показал, что вероятность таких нападений вполне реальна.
— А если больные и умирающие люди и вправду попытались бы помешать вашей работе, — спросила Дженни, — вы что, стали бы в них стрелять?
Копперфильд повернулся к ней. Солнце отразилось в щитке его шлема, превратив лист плексигласа в зеркало, и какое‑то время Дженни не могла разглядеть скрывающееся под шлемом лицо. Генерал слегка изменил позу, и лицо его снова стало видно, но все же не настолько хорошо, чтобы Дженни могла рассмотреть, как он выглядит. Лицо как бы зависло внутри шлема, обрамленное им, но в отрыве от всего остального.
— Вы, как я понимаю, доктор Пэйдж? — спросил генерал.
— Да.
— Так вот, доктор, если какие‑нибудь террористы или агенты иностранного правительства совершили бы акт бактериологической войны против американского города или местности, то моей задачей и задачей подчиненных мне людей было бы выделить микроб, определить его и предложить возможные средства противодействия. Это очень большая ответственность. И если мы позволим кому‑нибудь помешать нам, пусть даже это будут страдающие жертвы нападения, то опасность распространения заразы увеличится во много раз.
— Значит, — продолжала нажимать на него Дженни, — если бы больные и умирающие люди попытались помешать вашей работе, вы бы стали в них стрелять.
— Да, — честно ответил он. — Даже порядочным людям иногда приходится выбирать из двух зол меньшее.
Дженни посмотрела на Сноуфилд, который и сейчас, в ярком солнечном свете, выглядел таким же кладбищем, каким казался вчера в вечерних сумерках. Генерал Копперфильд был прав. Любые меры, которые могли понадобиться для защиты его бригады, оказались бы меньшим злом. Зло большее уже произошло в этом городе — и продолжало происходить еще и сейчас.
Теперь она уже сама не понимала, с чего вдруг так на него набросилась.
Может быть, потому, что представляла себе генерала и его бригаду как кавалерию, которая прискачет и мгновенно выиграет бой, решит исход сражения. Ей подсознательно хотелось, чтобы с прибытием Копперфильда все вопросы сами собой мгновенно разъяснились, все проблемы автоматически решились. Когда она поняла, что ничего подобного не произойдет, когда на нее даже наставили автомат, все мечты исчезли в одно мгновение. И она совершенно иррациональным образом сочла генерала виновным в этом.
На нее это было совсем непохоже. Значит, за прошедшую ночь нервы у нее сдали гораздо сильнее, чем она сама думала.
Брайс начал представлять своих людей генералу, но Копперфильд прервал его:
— Извините, шериф, я не хочу показаться невежливым, но у нас нет времени на представления. Это все потом. А сейчас надо начинать делать дело. Я хочу осмотреть все то, о чем вы рассказали мне вчера по телефону, и сразу после этого начинать проводить вскрытия.
«Он не хочет взаимного представления, потому что нет смысла тратить время на знакомство с людьми, которые, возможно, обречены и скоро умрут, — подумала Дженни. — Если в ближайшие несколько часов у пас разовьются симптомы какой‑нибудь болезни, если эта болезнь поражает мозг и если мы сойдем с ума и попытаемся напасть на его лаборатории, ему будет легче перестрелять нас, не успев с нами познакомиться и узнать нас поближе».
— Прекрати это! — сердито приказала она самой себе.
Она посмотрела на Лизу и подумала: «Господи, сестренка, если я в таком раздрызге, то в каком же состоянии должна быть ты?! А тем не менее ты держишься молодцом, не хуже всех остальных. Отличная ты у меня сестренка, честное слово!»
— Прежде чем мы вам все покажем, — сказал Брайс, обращаясь к Копперфильду, — должен рассказать вам кое о чем, что мы видели прошедшей ночью и что...
— Нет, нет, — нетерпеливо перебил его Копперфильд. — Я хочу пройти последовательно по всем стадиям, шаг за шагом. Начнем с того, что вы увидели, когда приехали в город. Потом у нас будет масса времени и вы сможете рассказать мне, что случилось прошлой ночью. Давайте начнем.
— Но, видите ли, вполне вероятно, что население городка было уничтожено вовсе не болезнью, — запротестовал Брайс.
— Мои люди прибыли для того, чтобы удостовериться, не было ли тут факта бактериологического нападения, — сказал генерал. — Это мы и будем выяснять в самую первую очередь. Потом мы сможем рассмотреть и другие версии. СПД, шериф.
Брайс отправил почти всех своих людей назад в гостиницу, оставив с собой только Тала и Фрэнка.
Дженни взяла Лизу за руку, и они вдвоем тоже направились к гостинице.
— Доктор! — окликнул ее Копперфильд. — Погодите минутку. Я бы хотел, чтобы вы нас сопровождали. Вы оказались тут самым первым врачом. И если состояние трупов за ночь изменилось, вы это обнаружите быстрее всех.
Дженни посмотрела на Лизу:
— Пойдешь с нами?
— Опять в ту булочную? Нет уж, спасибо. — Девочку даже передернуло.
Вспомнив о нежном, похожем на детский, голосочке, который исходил из раковины мойки, Дженни сказала:
— Не заходи на кухню. И если тебе понадобится в туалет, попроси, чтобы кто‑нибудь тебя сопровождал.
— Дженни, но они же все парни!
— Мне на это наплевать. Попроси Горди. Он постоит около кабинки, повернувшись к тебе спиной.
— Ой, мне будет так неудобно.
— Хочешь опять оказаться одна в таком же положении?
Вся кровь отлила у девочки от лица, она стала белее снега:
— Нет, ни за что!
— Вот и хорошо. И будь все время рядом с другими. В полном смысле слова рядом. Не в одной и той же комнате, но в одном и том же углу или месте. Обещаешь мне?
— Обещаю.
Дженни подумала о двух утренних телефонных звонках от Уоргла, о его страшных угрозах. Конечно, это были угрозы мертвеца и в этом смысле им можно было не придавать значения. Но все же Дженни была не на шутку напугана.
— Ты тоже будь осторожна, — сказала Лиза.
Дженни поцеловала сестру в щеку:
— Ну, а теперь беги, догоняй Горди, пока он не повернул за угол.
Лиза помчалась, крича вслед полицейскому:
— Горди! Подожди!
Глядя вслед убегающей по вымощенному камнями тротуару Лизе, Дженни почувствовала, как у нее защемило сердце.
Она вдруг подумала: «А что, если, когда я вернусь, ее уже не будет? Что, если я никогда больше не увижу ее живой?»

24
Леденящий ужас

Булочная Либерманов.
Брайс, Тал, Фрэнк и Дженни вошли на кухню. Прямо за ними следом шли генерал Копперфильд и девять ученых из его группы, а сзади замыкали шествие четыре солдата с автоматами в руках.
На кухне получилось столпотворение, и от этого Брайс чувствовал себя тут очень неуютно. Что, если сейчас, когда они сгрудились тут целой кучей, на них нападут? Что, если им придется поспешно отступать отсюда?
Две отрезанные головы лежали на том же самом месте, где они оставили их накануне вечером: в печах, уставившись сквозь стекло вытаращенными глазами. На рабочем столе отрезанные руки по‑прежнему сжимали скалку.
Один из членов бригады генерала, Найвен, сделал с разных точек несколько снимков общего вида кухни, потом еще раз десять сфотографировал вблизи головы и руки.
Все остальные переходили в это время от одной стенки к другой, стараясь не попадать в объектив аппарата. Вначале все должно было быть сфотографировано, только потом можно было приступать к расследованию. Что ж, полиция, прибывая на место преступления, обычно тоже следует этому правилу.
Когда одетые в свои космические скафандры ученые переходили с места на место, их прорезиненные костюмы издавали визжащий звук, а тяжелые ботинки громко стучали по выложенному кафелем полу.
— Вы все еще полагаете, что это похоже на обычное бактериологическое заражение? — спросил Брайс генерала.
— Не исключено.
— В самом деле?
— Фил, вы тут у нас специалист по нервно‑паралитическим газам, — проговорил генерал. — Вам не приходит в голову то же самое, что и мне?
— Пока еще рано что‑нибудь утверждать категорически, — на вопрос генерала ответил человек, на шлеме которого было написано ХОУК. — Но мне кажется, что мы имеем тут дело с нейролептическим отравлением. А кое‑какие детали — и прежде всего проявленное тут крайнее психопатическое насилие — заставляют меня думать, не сталкиваемся ли мы тут с применением Т‑139.
— В высшей степени вероятно, — согласился Копперфильд. — Я сразу об этом подумал, как только мы вошли сюда.
Найвен продолжал фотографировать, и Брайс спросил:
— А что такое этот Т‑139?
— Один из основных нервно‑паралитических газов в арсенале у русских, — ответил генерал. — Полное его обозначение «Тимошенко‑139». Назван так по имени Ильи Тимошенко, ученого, который изобрел этот газ.
— Хороший памятник, ничего не скажешь, — с сарказмом произнес Тал.
— Большинство нервно‑паралитических газов вызывают наступление смерти в течение тридцати секунд — пяти минут после контакта газа с кожным покровом, — сказал Хоук. — Но Т‑139 не столь милосерден.
— Милосерден?! — пораженно воскликнул Фрэнк Отри.
— Т‑139 не просто убивает, — объяснил Хоук. — Обычная смерть от отравляющего газа действительно может показаться актом милосердия по сравнению с тем, что делает этот газ. Т‑139 принадлежит к числу отравляющих веществ, которые военные называют деморализующими.
— Он проходит через кожу и попадает в кровь меньше чем за десять секунд, — добавил генерал Копперфильд, — потом доходит вместе с кровью до мозга и мгновенно вызывает в его клетках необратимые изменения и нарушения.
— На протяжении первых четырех — шести часов после поражения, — продолжал Хоук, — жертва полностью сохраняет и физические силы, и способность действовать. В этот период страдает только ее мозг.
— Возникает параноидальное умопомешательство, — сказал Копперфильд. — Теряется способность логически мыслить, появляются чувства страха, ярости; утрачивается эмоциональный самоконтроль, возникает сильнейшая мания преследования, ощущение, будто абсолютно все замышляют против вас нечто очень скверное. И все это происходит на фоне развивающейся тяги к насилию. Короче говоря, шериф, газ Т‑139 на период от четырех до шести часов превращает людей в роботов‑убийц. Они начинают нападать друг на друга и на тех, кто находился вне зоны поражения и не подвергся воздействию газа. Можете себе представить, какое деморализующее влияние все это окажет на противника.
— Да уж, действительно, — проговорил Брайс. — А доктор Пэйдж вчера вечером первым делом предположила что‑то подобное: что какие‑нибудь мутанты‑бактерии могли вызвать гибель одних людей, а других превратить в свихнувшихся бешеных убийц.
— Т‑139 не болезнь, — немедленно уточнил Хоук. — Это нервно‑паралитический газ. И, честно говоря, лично я предпочел бы, чтобы причиной всего здесь случившегося и в самом деле оказалось газовое нападение. Потому что, после того как газ рассеялся, никакой угрозы больше нет. Распространение бактериологического заражения предотвратить гораздо труднее.
— Если это действительно был газ, — сказал Копперфильд, — то он уже давным‑давно рассеялся, но следы его должны были остаться буквально на всем в виде мельчайших капелек конденсата. Это мы выясним очень быстро.
Они прижались к стене, чтобы пропустить Найвена с его фотоаппаратом.
— Доктор Хоук, — спросила Дженни, — вы сказали, что первая стадия поражения газом Т‑139 продолжается от четырех до шести часов. А что потом?
— Ну, — ответил Хоук, — вторая стадия летальна. Она длится от шести до двенадцати часов. Она начинается с распада эфферентных нервов и заканчивается параличом двигательных и дыхательных центров мозга.
— О Господи! — проговорила Дженни.
— И что все это значит в переводе на обычный язык? — спросил Фрэнк.
— Это значит, — ответила Дженни, — что на второй стадии поражения, где‑то в течение шести — двенадцати часов, Т‑139 постепенно уменьшает регулятивные способности мозга: те, которые управляют телом, устанавливают частоту дыхания, биения сердца, наполнение кровеносных сосудов, определяют работу различных органов... У пострадавшего начинает неровно биться сердце, ему становится очень трудно дышать, и постепенно у него перестают работать все железы и органы. Может быть, сейчас вам кажется, что двенадцать часов — это не так уж и долго, но, уверяю вас, пострадавшему они покажутся целой вечностью. Начнутся рвота, понос, недержание, всякие прочие выделения, сильные и почти непрерывные судороги... И если при этом будут поражены только эфферентные нервы, а остальная часть нервной системы останется незатронутой, то все это будет сопровождаться невыносимыми, ни на минуту не прекращающимися болями.
— То есть от шести до двенадцати часов сплошного ада, — подтвердил Копперфильд.
— Пока не остановится сердце, — сказал Хоук, — или же пока не перестанут работать легкие и человек просто не задохнется.
Некоторое время все молчали, только Найвен продолжал щелкать фотоаппаратом.
— Но все‑таки мне кажется, в том, что здесь произошло, нервно‑паралитический газ не виновен, — сказала наконец Дженни. — И даже такой, как Т‑139: все это никак не объясняет ситуацию с отрезанными головами. Прежде всего, ни у одной из обнаруженных нами жертв не было никаких признаков рвоты или недержания.
— Ну, — возразил Копперфильд, — возможно, мы имеем дело с каким‑нибудь производным от Т‑139, которое не вызывает таких симптомов. Или с каким‑то иным газом.
— Никакой газ не объясняет мотылька, — заметил Тал Уитмен.
— А также и того, что произошло со Стю Уорглом, — добавил Фрэнк.
— Мотылька? — переспросил Копперфильд.
— Вы не хотели слушать об этом прежде, чем увидите все собственными глазами, — напомнил генералу Брайс. — Но сейчас, мне кажется, настало время...
— Я закончил, — произнес Найвен.
— Отлично, — сказал Копперфильд. — Шериф, доктор Пэйдж и все остальные, пожалуйста. Мы будем очень признательны, если теперь вы все помолчите до тех пор, пока мы не закончим здесь всю работу.
Члены бригады генерала немедленно принялись за дело. Ямагути и Беттенби перенесли отрезанные головы в специальные контейнеры для проб, облицованные изнутри фарфором и снабженные герметически закрывающимися крышками. Вальдез осторожно высвободил скалку из державших ее рук, а сами руки положил в третий такой же контейнер. Хоук наскреб в небольшой пластиковый сосуд немного муки с рабочего стола: сухая мука должна была впитать в себя и сохранить вплоть до настоящего времени какое‑то количество нервно‑паралитического газа — если, конечно, его применение и вправду имело здесь место. Хоук взял также пробу теста, заготовленного на утро и лежавшего сейчас под скалкой. Голдстейн и Робертс внимательно осмотрели печи, в которых лежали раньше головы, а потом Голдстейн при помощи маленького, работающего на батарейках пылесоса взял пробу пыли и золы из первой печи. Когда эта операция была завершена, Робертс снял с пылесоса мешочек со всем, что в него попало, тщательно заклеил и надписал его, а Голдстейн тем временем проделал то же самое на второй печи.
Все специалисты из команды генерала были чем‑то заняты, за исключением только тех двоих, на шлемах которых не были обозначены их имена. Эти двое просто стояли в стороне и наблюдали.
Брайс, в свою очередь, наблюдал за ними, гадая, кто это может быть и какие задачи они тут выполняют.
Все, кто был занят каким‑нибудь делом, говорили вслух о том, что они делают и что при этом им удалось увидеть или установить, но они пользовались каким‑то специальным жаргоном, которого Брайс не понимал. Говорили они, однако, строго поочередно, ни разу не получилось так, чтобы два человека заговорили вдруг одновременно. Это обстоятельство, а также тот факт, что Копперфильд попросил всех остальных помолчать, наводили на мысль, что все их разговоры записываются.
Среди различных приборов и приспособлений, закрепленных на поясе Копперфильда, оказался и магнитофон, соединенный проводом с вмонтированной в костюм системой связи. Брайс разглядел, что катушки магнитофона крутятся.
Когда эксперты закончили все свои дела на кухне булочной, Копперфильд проговорил:
— Здесь все, шериф. Куда теперь?
— А это вы выключать не будете, пока мы туда не доберемся? — спросил Брайс, кивком головы показывая на магнитофон.
— Нет. Мы начали вести запись с того момента, как проехали шлагбаум, и будем вести ее непрерывно до тех пор, пока не установим точно, что же произошло в этом городке. Так что если что‑то случится, если все мы погибнем прежде, чем успеем отыскать объяснение, то следующая бригада будет знать каждый наш шаг. Им не придется начинать все снова на пустом месте, и, может быть, в их распоряжении окажется даже подробнейшая запись той фатальной ошибки, которую мы совершим и которая приведет к пашей гибели.

* * *

Следующей их остановкой был магазин, торгующий произведениями прикладного искусства, с примыкающей к нему небольшой выставочной галереей — тот самый, куда накануне вечером заходил Фрэнк Отри с тремя полицейскими. Теперь он снова провел всю группу по выставочному залу, через небольшое конторское помещение в задней части магазина и вверх по лестнице, в квартиру на втором этаже.
Фрэнку казалось, что во всей этой сцене было нечто комическое: по узенькой лестнице неуклюже карабкаются вверх космонавты, лица их, скрытые за плексигласовыми щитками шлемов, по‑театральному озабочены, шум тяжелого дыхания, усиленный замкнутым внутренним пространством скафандров, а потом еще и системой связи, воспроизводится укрепленными снаружи динамиками, рождая какие‑то неестественно громкие и зловещие звуки. Все это было похоже на кадры из научно‑фантастических фильмов, какие снимали в пятидесятые годы — «Нападение инопланетян» или что‑нибудь в таком роде, — и Фрэнк не мог сдержать улыбку.
Но легкая его улыбка сразу исчезла, едва только он вошел на кухню и снова увидел труп погибшего мужчины. Тело лежало там же, где они обнаружили его накануне, у самого холодильника, одетое только в голубые брюки от пижамы. Оно было все так же покрыто синяками и кровоподтеками, и по‑прежнему смотрели куда‑то вверх широко раскрытые, застывшие от ужаса и ничего уже не видящие глаза.
Фрэнк отошел в сторону, освобождая проход Копперфильду и его людям, и присоединился к Брайсу, вставшему около кухонного стола, на котором находился тостер.
Копперфильд снова попросил всех, кто не участвовал в осмотре места и трупа, помолчать, а эксперты из его команды живо принялись за дело. Осторожно ступая между разбросанными по полу остатками так и не приготовленного сандвича, они сгрудились возле трупа.
Через несколько минут предварительный осмотр тела был закончен.
— Мы возьмем его на вскрытие, — сказал Копперфильд, поворачиваясь к Брайсу.
— Вы все еще полагаете, что мы сталкиваемся тут с каким‑то обычным бактериологическим заражением? — повторил Брайс вопрос, который он задавал и в булочной.
— Да, это вполне вероятно, — ответил генерал.
— А все эти синяки и кровоподтеки? — спросил Тал.
— Это может быть аллергическая реакция на нервно‑паралитический газ, — сказал Хоук.
— Поднимите пижаму на ноге, — проговорила Дженни. — Эти симптомы есть даже на той части тела, которая не соприкасалась с газом.
— Да, верно, — подтвердил Копперфильд. — Мы уже видели.
— Почему же они там образовались?
— Подобные газы обладают обычно сильной проникающей способностью, — сказал Хоук. — Они проходят через большинство тканей. Пожалуй, единственное, что способно защитить от них, это виниловые или прорезиненные ткани и костюмы.
«Как раз такие, что надеты на вас и каких у нас нет», — подумал про себя Фрэнк.
— Здесь в доме есть еще одно тело, — сказал Брайс генералу. — Хотите взглянуть и на него тоже?
— Безусловно.
— Тогда сюда, сэр, — показал Фрэнк.
Он первым вышел из кухни и повел всех через холл, держа револьвер на изготовку.
Фрэнку было страшно заходить в спальню, где на смятых простынях лежала обнаженная мертвая женщина. Он помнил, как прохаживался в ее адрес Стю Уоргл, и у него было ужасное предчувствие, что и сам Стю окажется сейчас здесь, вместе с этой блондинкой, и два мертвых тела будут сжимать друг друга в объятиях холодной бесконечной страсти.
Но в спальне оказалась одна только женщина. Она лежала, как и прежде, распростершись на постели, широко раскинув ноги, рот у нее был открыт в предсмертном вопле, теперь уже вечном.
Когда Копперфильд и его люди закончили предварительный осмотр трупа и уже собрались уходить, Фрэнк обратил их внимание на пистолет двадцать второго калибра, который женщина полностью разрядила явно в того, кто ее убил.
— Как вы думаете, генерал, разве она стала бы стрелять по клубам газа?
— Конечно, нет, — ответил Копперфильд. — Но возможно, что, корда она стреляла, она уже находилась под воздействием газа, ее мозг был уже поражен. Быть может, она стреляла во что‑то, что ей померещилось. В свои собственные галлюцинации, в фантомов.
— Да, сэр, не иначе как это были именно фантомы, — сказал Фрэнк. — Дело в том, что она выпустила все десять патронов, которые были в обойме; но мы обнаружили только две пули. Одна попала вон туда, в комод, а другая в стену — видите вон ту дырку? А это означает, что все остальные пули попали в то, во что она стреляла.
— Я знала этих людей, — сказала, выходя вперед, доктор Пэйдж. — Их звали Гэри и Сэнди Веклас. Она была тут заметной женщиной. Занималась стрельбой. В прошлом году на местном фестивале выиграла несколько призов.
— Значит, она могла попасть в цель восемь раз из десяти, — перебил ее Фрэнк. — Но даже восемь попаданий не остановили того, кого она пыталась остановить. Больше того, у него от восьми попаданий не пролилось ни капли крови. Конечно, у фантомов нет крови. Но, сэр, разве фантом смог бы уйти отсюда и унести с собой эти восемь пуль?
Копперфильд молча, нахмурившись, смотрел на Фрэнка.
Остальные специалисты тоже нахмурились.
Солдаты не только нахмурились, но и с тревогой оглядывались вокруг.
Фрэнк видел, что состояние обоих трупов и особенно выражение ужаса, застывшее на лице женщины, произвели впечатление на генерала и его людей. В их глазах теперь явственно прочитывался страх. Они столкнулись с чем‑то таким, что выходило за пределы их понимания — хотя и не желали пока признать это. Они по‑прежнему цеплялись за привычные для себя объяснения — нервно‑паралитический газ, вирус, яд, — но у них стали уже появляться сомнения.

* * *

Люди Копперфильда привезли с собой застегивающиеся на молнии пластиковые мешки для трупов. На кухне они уложили тело в пижамных брюках в такой мешок, вынесли из дома и оставили на тротуаре, рассчитывая прихватить его на обратном пути, когда все будут возвращаться назад в передвижные лаборатории.
Брайс повел их к продовольственному магазину Гилмартина. Там, в задней части супермаркета, возле охлаждаемых прилавков для молока, где это все и произошло, он рассказал им о том, как исчез Джейк Джонсон:
— Никаких криков. Вообще ни звука. Всего лишь несколько секунд темноты. Несколько секунд! А когда снова зажегся свет, Джейка не было.
— А вы проверяли... — спросил Копперфильд.
— Везде и всюду.
— Может быть, он просто удрал, — высказал предположение Робертс.
— Да, — поддержала его доктор Ямагути. — Взял да и дезертировал. С учетом того, что он насмотрелся...
— О Боже, — перебил ее Голдстейн, — а что, если он выбрался из Сноуфилда? Возможно, он уже пересек линию карантина и сейчас разносит заразу...
— Нет, нет, нет, Джейк не стал бы дезертировать, — возразил Брайс. — Не скажу, что он был самым инициативным и решительным из моих людей, но подобной штуки он бы не выкинул. Он не был безответственным человеком.
— Совершенно верно, — подтвердил Тал. — А кроме того, отец Джейка был когда‑то шерифом этого округа, так что тут еще и вопрос семейной чести.
— И Джейк был очень осторожным, — сказал Фрэнк. — Он никогда не совершал импульсивных поступков.
Брайс согласно кивнул.
— А кроме того, если бы он уж настолько перетрусил, что решился удрать, он бы взял одну из наших машин. Уходить из города пешком он бы уж точно не стал.
— Послушайте, — возразил Копперфильд, — он же понимал, что у шлагбаума его остановят, поэтому он должен был вообще держаться подальше от шоссе. Он мог пойти напрямик, через лес.
— Нет, генерал, — отрицательно покачала головой Дженни. — Места здесь в полном смысле слова дикие. Джонсон должен был знать, что он там заплутает и погибнет.
— А кроме того, — добавил Брайс, — разве перепуганный человек бросится очертя голову ночью в незнакомый лес? Не думаю, генерал. Но зато я уверен, что вам пора уже выслушать, что же произошло с другим из моих людей.
Облокотившись на прилавок, набитый сырами и банками консервированного мяса, Брайс рассказал им о ночном визите мотылька, о нападении этого мотылька на Уоргла и о том, в каком состоянии был после нападения труп. Рассказал он и о том, как Лиза встретилась с внезапно воскресшим Уорглом, и о последующем их открытии, что тело Уоргла пропало.
Копперфильд и члены его команды выразили вначале удивление, потом замешательство, затем страх. Но по мере того как Брайс продолжал свой рассказ, они смолкли и подозрительно уставились на него, а потом стали понимающе переглядываться между собой.
Брайс закончил рассказом о детском голосе, который пел из канализационной трубы на кухне буквально за несколько минут до их приезда. Окончив, он в третий раз повторил свой вопрос:
— Ну что, генерал, вы по‑прежнему считаете, что мы имеем тут дело с обычным бактериологическим заражением?
Копперфильд помолчал немного, оглядел разгромленный магазин, потом посмотрел прямо в глаза Брайсу и сказал:
— Шериф, я хочу, чтобы доктор Робертс и доктор Голдстейн самым тщательным образом осмотрели вас, а также всех тех, кто видел этого... э‑э‑э... мотылька.
— Вы мне не верите.
— Нет, я верю, что вы действительно совершенно искренне считаете, будто и вправду все это видели.
— Вот черт, — выругался Тал.
— Надеюсь, вы понимаете, — продолжал Копперфильд, — что мы можем сделать из вашего рассказа только один вывод: вы все подверглись какому‑то воздействию и страдаете галлюцинациями.
Брайс устал уже от их недоверия и был в отчаянии от их интеллектуальной ограниченности. Как ученые, они должны были бы с готовностью воспринимать новые идеи и самые невероятные предположения. А вместо этого они, кажется, преисполнены решимости подогнать любые факты под собственные априорные объяснения того, что им еще только предстоит увидеть и узнать в Сноуфилде.
— И у всех у нас одна и та же галлюцинация. Вам это не кажется странным? — спросил Брайс.
— Случаи массовых галлюцинаций известны, — заявил Копперфильд.
— Генерал, в том, что мы видели, не было ничего от галлюцинаций, — возразила Дженни. — Напротив, были все признаки отвратительнейшей реальности.
— Доктор Пэйдж, при других обстоятельствах я бы самым внимательным образом отнесся к любым вашим соображениям. Но поскольку вы тоже утверждаете, будто видели этого мотылька, то в данном случае я просто не могу принять ваше свидетельство за объективное суждение медика.
Бросив на Копперфильда сердитый взгляд, Фрэнк Отри спросил:
— Но, сэр, если это была всего лишь галлюцинация, то где же в таком случае Стю Уоргл?
— Может быть, они оба удрали: и он, и этот Джейк Джонсон, — сказал Робертс. — А у вас их исчезновение совпало с галлюцинациями и как‑то встроилось в них.
По собственному немалому опыту Брайс знал: спор проигрываешь в тот самый момент, когда позволяешь эмоциям взять над собой верх. Поэтому он заставил себя остаться стоять в прежней непринужденной позе, облокотившись на прилавок. Негромким голосом, слегка растягивая слова, он произнес:
— Генерал, если послушать вас и ваших людей, то может сложиться впечатление, будто полиция Санта‑Миры состоит исключительно из трусов, идиотов и симулянтов.
Копперфильд протестующе замахал своими затянутыми в резину руками:
— Нет, нет, нет. Ничего подобного мы не говорили. Пожалуйста, шериф, постарайтесь понять. Мы с вами всего лишь откровенны. Мы пытаемся вам втолковать, как выглядит положение с нашей точки зрения — и как оно выглядит с точки зрения любого, кто обладает профессиональными познаниями в области химического и бактериологического оружия. У тех, кто подвергся нападению с применением такого оружия, обязательно должны возникать галлюцинации. Это один из признаков, которые мы и должны установить. Если вы можете предложить нам какое‑то логичное объяснение того, что это за мотылек и откуда он взялся... что ж, тогда мы, может быть, и сами в него поверим. Но у вас такого объяснения нет. И тогда единственным осмысленным объяснением остается наше предположение, что это была галлюцинация.
Брайс заметил, что четыре солдата смотрят на него сейчас, когда его стали считать пораженным нервно‑паралитическим газом, совершенно иначе, чем они смотрели на него раньше. В конце концов, человек, страдающий странными галлюцинациями — это человек явно психически неустойчивый, опасный, возможно даже, вполне способный напасть на кого‑нибудь, отрезать голову и сунуть ее в печь. Солдаты приподняли стволы автоматов, хотя и не стали направлять их прямо на Брайса. Теперь они относились к нему — а также и к Дженни, Талу и Фрэнку — с явным подозрением.
Прежде чем Брайс успел ответить Копперфильду, его внимание отвлек громкий шум, раздавшийся вдруг в задней части магазина, где‑то позади столов для разделки мяса. Он отошел от прилавка, повернулся в ту сторону, откуда донесся шум, и положил правую руку на кобуру.
Краем глаза Брайс увидел, что солдаты среагировали на это его движение, а не на шум. Стоило ему только положить руку на кобуру с револьвером, как они подняли стволы автоматов выше.
Звук, привлекший внимание Брайса, был похож на стук молотка. И еще как будто бы слышался чей‑то голос. Все эти звуки исходили из холодильной камеры для мяса, которая находилась по другую сторону разделочной зоны, не более чем в пятнадцати футах от них, практически прямо напротив того места, где стояли сейчас шериф и все остальные. Толстая изолирующая дверь камеры заглушала удары, которые кто‑то непрерывно обрушивал на нее с внутренней стороны, и все‑таки они были достаточно громкими. Голос был тоже приглушен, слова доносились неразборчиво, но Брайсу показалось, что кто‑то зовет на помощь.
— Там кто‑то заперт, — сказал Копперфильд.
— Не может этого быть, — ответил Брайс.
— Там невозможно никого запереть, потому что дверь отпирается с обеих сторон, — пояснил Фрэнк.
Крики и удары немедленно прекратились.
Раздался какой‑то лязг.
Стук металла по металлу.
Рукоятка на большой, начищенной до зеркального блеска стальной двери повернулась вверх, потом вниз, снова вверх, вниз, вверх...
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась. Но не больше чем на пару дюймов. И остановилась в таком положении.
Холодный воздух из камеры вырвался наружу, смешиваясь с теплым воздухом магазина, и по торцу двери побежали узкие черточки мгновенно осаждающегося инея.
Хотя внутри морозильной камеры горел свет, рассмотреть что‑нибудь через щель едва приоткрывшейся двери было невозможно. Но Брайс в общем‑то представлял себе, как выглядит внутри холодильная камера. Когда накануне вечером они повсюду искали Джейка Джонсона, Брайс сам заходил в эту камеру и осматривал ее. Это было небольшое закрытое помещение, без окон, размером примерно двенадцать на пятнадцать футов. В камере была еще одна дверь, выходившая прямо на улицу, чтобы удобно было разгружать мясо из машины. Эта дверь запиралась на два замка с задвижками. Пол камеры был бетонный, крашеный, стены тоже бетонные. Лампы дневного света под потолком. Вентиляторы, закрепленные на трех стенах, гоняли холодный воздух вокруг мясных туш и окороков, которые свисали с крючьев, приделанных к поперечным балкам под потолком.
Брайс слышал только усиленное динамиками дыхание экспертов и солдат, одетых в защитные скафандры, но даже оно звучало несколько приглушенно: по‑видимому, некоторые из них старались дышать как можно тише.
Потом из холодильной камеры послышался стон, как будто от боли, и чей‑то слабый, жалобный голос позвал на помощь. Голос, отраженный от холодных бетонных степ, вылетал через едва приоткрытую дверь вместе с клубами холодного воздуха. Он был искажен внутренним эхом и дрожал, но все‑таки его можно было узнать.
— Брайс?... Тал?... Кто там? Фрэнк? Горди?... Есть там кто? Может... мне кто‑нибудь... помочь?
Это был голос Джейка Джонсона.
Брайс, Дженни, Тал и Фрэнк стояли не шевелясь и вслушивались.
— Кто бы там ни был, ему явно нужна срочная помощь, — сказал Копперфильд.
— Брайс... пожалуйста... кто‑нибудь...
— Вы его знаете? — спросил Копперфильд. — Он ведь зовет вас по имени, правда, шериф?
Не дожидаясь ответа, генерал приказал двоим из своих солдат — сержанту Харкеру и рядовому Паскалли — осмотреть холодильную камеру.
— Погодите! — остановил их Брайс. — Никому туда не заходить! И будем стоять здесь, чтобы, до тех пор пока мы не узнаем побольше, между нами и камерой были бы эти прилавки.
— Шериф, я готов сотрудничать с вами как только возможно, но своими людьми я командую сам!
— Брайс... это я... Джейк... Ради Бога, помоги... Я сломал ногу, черт бы ее побрал...
— Джейк? — переспросил Копперфильд, бросая косой, преисполненный любопытства и подозрительности взгляд на Брайса. — Это тот самый человек, которого, как вы говорили, вы потеряли тут вчера ночью?
— Помогите... кто‑нибудь... Господи, я з‑замер‑заю... з‑замерзаю...
— По голосу похоже на него, — согласился Брайс.
— Ну, вот вам и объяснение! — уверенно заявил Копперфильд. — В итоге выясняется, что ничего таинственного и нет. Он все это время был здесь.
Брайс со злостью посмотрел на генерала:
— Говорю вам, мы вчера обыскали здесь все. Даже эту проклятую холодильную камеру. Его там не было!
— Ну, сейчас‑то он там!
— Эй, кто‑нибудь! Я з‑замерзаю... Н‑не м‑могу пошевелить... этой чертовой ногой!
Дженни тронула Брайса за локоть:
— Здесь что‑то не так. Что‑то не так.
— Шериф, мы не можем стоять здесь и ждать неизвестно чего, когда раненый страдает, — сказал генерал.
— Если бы Джейк действительно пролежал там всю ночь, — проговорил Фрэнк Отри, — он бы уже давно замерз.
— Если это обычный холодильник для мяса, — возразил генерал, — то замерзнуть в нем невозможно. В нем просто холодно. Человек в достаточно теплой одежде вполне может пролежать там и столько, и даже дольше.
— Прежде всего, каким образом он туда попал? — спросил Фрэнк. — И что, черт возьми, он там все это время делал?
— И вчера вечером его там действительно не было, — раздраженно добавил Тал.
Джейк Джонсон снова позвал на помощь.
— Там какая‑то опасность, — сказал Брайс Копперфильду. — Я ее чую. И мои люди ее чувствуют. И доктор Пэйдж тоже.
— А я нет, — ответил Копперфильд.
— Генерал, вы еще слишком недолго пробыли в Сноуфилде, чтобы понять, что здесь надо ожидать чего‑то в высшей степени неожиданного.
— Вроде мотыльков размером с орла?
Подавив готовый вырваться наружу гнев, Брайс повторил:
— Вы еще слишком недавно в Сноуфилде, чтобы понять, что... н‑ну... ничто не является здесь тем, чем оно кажется.
— Не надо впадать в мистику, шериф, — Копперфильд смерил Брайса скептическим взглядом.
Из холодильной камеры донесся плач Джейка Джонсона. Слушать его мольбы о помощи было невыносимо. Он говорил так, словно это был измученный болью, смертельно перепуганный старик. Ничего мало‑мальски угрожающего в его голосе не чувствовалось.
— Надо ему немедленно помочь, — проговорил Копперфильд.
— Я своими людьми рисковать не буду, — ответил Брайс. — Пока не буду.
Копперфильд снова приказал сержанту Харкеру и рядовому Паскалли проверить холодильную камеру. Судя по тому, как он держался, генерал явно не верил, что внутри камеры может быть что‑то, представляющее собой опасность для двух вооруженных автоматами людей, но он все же велел им действовать с максимальной осторожностью. Генерал все еще полагал, что их враг здесь — что‑то очень маленькое, вроде бактерии или молекулы нервно‑паралитического газа.
Два солдата быстро прошли мимо прилавков ко входу в разделочную зону.
— Если Джейк сумел отпереть дверь, почему он не откроет ее до конца, так, чтобы мы его видели? — спросил Фрэнк.
— Может быть, последних сил ему хватило только на то, чтобы ее отпереть, — сказал генерал. — Господи, неужели же вы по голосу не слышите, что он вконец обессилен?!
Харкер и Паскалли миновали прилавки и вошли в разделочную зону.
Брайс стиснул рукоятку револьвера, не вынимая его пока из кобуры.
— Черт побери, что‑то здесь совершенно не так, — проговорил Тал Уитмен. — Если это действительно Джейк и если ему и вправду нужна помощь, то почему же он ждал до сих пор, чтобы открыть дверь?
— Вот спросим его и узнаем, — сказал генерал.
— Нет, я хочу сказать, там же, в камере, есть выход прямо на улицу, — продолжал Тал. — Он мог бы открыть ту дверь намного раньше и просто покричать. В городе такая тишина, что мы бы его услышали, даже сидя в гостинице.
— Может быть, до сих пор он лежал без сознания, — предположил Копперфильд.
Харкер и Паскалли шли сейчас мимо разделочных столов и электрической пилы для разрезания туш.
Джейк Джонсон позвал снова: «Придет ко мне... кто‑нибудь? Идет... кто‑нибудь... сюда?»
Дженни хотела что‑то сказать, но Брайс остановил ее:
— Не надо. Помолчите.
— Доктор, — сказал Копперфильд, — не можем же мы не обращать внимания, когда человек зовет на помощь?
— Конечно, нет, — согласилась Дженни. — Но не надо торопиться. Надо придумать какой‑нибудь безопасный способ заглянуть туда внутрь.
Копперфильд перебил ее, отрицательно мотая головой:
— Нужна безотлагательная помощь. Вслушайтесь, доктор. Это же тяжелораненый!
Джейк снова застонал от боли.
Харкер приближался к двери холодильной камеры.
Паскалли поотстал от него на пару шагов и пошел немного сбоку, добросовестно прикрывая сержанта и подстраховывая его.
Брайс почувствовал, как у него на спине, на плечах, на шее напрягается каждый мускул.
Харкер был уже у двери.
— Не надо, — тихо проговорила Дженни.
Дверь камеры открывалась внутрь. Харкер дотянулся до нее стволом автомата, толкнул, и дверь распахнулась. Клубы холодного воздуха с шуршанием и свистом устремились наружу.
От этих звуков у Брайса мурашки побежала по телу. Джейк не лежал распростершись за дверью. Его вообще не было видно.
Тем, кто смотрел сзади, из‑за спины сержанта, видны были только свисающие с потолка мясные туши: темные, с полосками жира, поблескивавшие кровью.
Харкер остановился на пороге...
«Не делай этого!» — подумал Брайс.
...потом решительно шагнул в дверь. Он вошел в камеру полупригнувшись, глядя влево от себя и направляя туда же автомат, потом быстро и резко повернулся вправо, поворачивая и ствол оружия в эту же сторону.
Справа от себя Харкер что‑то увидел. От неожиданности, удивления и страха он выпрямился, поспешно сделал шаг или два назад, но натолкнулся спиной на свисавшую тушу. «Черт побери!»
Харкер сопроводил этот свой вскрик короткой очередью из автомата.
Брайс вздрогнул и поморщился: гром выстрелов прозвучал неожиданно сильно.
Что‑то, что находилось в холодильной камере, с силой толкнуло изнутри дверь, и она захлопнулась.
Харкер оказался в ловушке. И вместе с ним там было оно.
— О Боже! — крикнул Брайс.
Он вскочил на высокий, по грудь взрослому человеку, прилавок, не теряя времени на то, чтобы обогнуть его, и, пробежав прямо по упаковкам сыра, спрыгнул с другой стороны, уже в разделочной зоне.
Внутри камеры снова раздалась автоматная очередь. На этот раз гораздо более длинная. Такая длинная, что, по‑видимому, сержант выпустил весь магазин.
Паскалли был уже у двери и лихорадочно пытался повернуть ручку и открыть ее.
Брайс обогнул разделочные столы.
— В чем дело?
Рядовой Паскалли выглядел совсем мальчишкой, которому еще рано быть в армии, и был смертельно перепуган.
— Надо вытащить его оттуда! — бросил Брайс.
— Не могу! Эта хреновина не поворачивается!
Стрельба в камере прекратилась.
Послышались крики.
Паскалли отчаянно пытался справиться с ручкой, но она не поддавалась.
Хотя толстая, изолирующая дверь приглушала крики Харкера, они тем не менее раздавались достаточно громко и все усиливались. Воспринимаемые радиостанцией и воспроизводимые внутри скафандра, эти предсмертные вопли, по‑видимому, казались просто оглушительными, потому что рядовой Паскалли внезапно приложил руки к шлему, как будто хотел заткнуть себе уши.
Брайс отпихнул солдата в сторону и обеими руками вцепился в длинную, похожую на рычаг ручку двери. Ручка не двигалась ни вверх, ни вниз.
Вопли внутри камеры то усиливались, то немного стихали, но с каждым новым их всплеском становились все громче и ужаснее.
Что, черт побери, оно там делает с Харкером, спрашивал себя Брайс. Кожу с него заживо снимает, что ли?
Он оглянулся назад, в сторону прилавков. Тал последовал его примеру и прямо по прилавку изо всех сил мчался сейчас ему на помощь. Генерал с еще одним солдатом, рядовым Фодором, бежали по проходу между прилавками. Фрэнк тоже вскочил на прилавок и стоял на нем, глядя в сторону торгового зала на случай, если заваруха вокруг холодильной камеры окажется всего лишь отвлекающим маневром. Все остальные сбились тесной группой около прилавков.
— Дженни! — прокричал Брайс.
— Да?
— Здесь есть хозяйственный отдел?
— Какой‑то есть.
— Мне нужна отвертка.
— Сейчас, — ответила она уже на бегу.
Харкер издал еще один вопль.
Ужасающий, леденящий. Господи, такое может померещиться только в каком‑нибудь кошмаре. Или в сумасшедшем доме. Или исходить прямо из Ада.
От одного только звука этого вопля Брайса прошиб холодный пот.
Копперфильд подбежал к двери:
— Дайте‑ка я попробую!
— Бесполезно.
— Пустите!
Брайс уступил ему место.
Генерал был крупным и мускулистым человеком — из всех тех, кто был сейчас в магазине, безусловно, самым крупным. Казалось, он способен вырвать с корнем из земли столетний дуб. Но как он ни пыжился и ни напрягался, как ни ругался, стараясь повернуть ручку двери, он преуспел в этом не больше, чем до него Брайс.
— Чертов замок! Наверное, или сломался, или что‑то погнули, — проговорил, с трудом переводя дыхание, Копперфильд.
Крики Харкера раздавались теперь непрерывно.
Брайсу вспомнилась булочная Либерманов. Та скалка на столе. И те руки. Отрезанные руки. Наверное, так, как кричит сейчас Харкер, и должен кричать человек, который видит, как ему отрезают кисти рук.
Копперфильд в гневе и отчаянии колотил в дверь кулаками.
Брайс взглянул на Тала. Такое он увидел впервые в жизни: Талберт Уитмен был откровенно перепуган.
В зал, окликая Брайса, вбежала Дженни. Она несла три отвертки, каждая из которых была закреплена на картоне с ярким рисунком и накрыта прозрачной пластмассовой крышкой.
— Посмотрите сами, какая подойдет, — сказала она.
— Ладно, — ответил Брайс, протягивая руку за инструментами, — а теперь давайте быстро отсюда. Будьте с остальными.
Не обращая внимания на его распоряжение, Дженни отдала Брайсу две отвертки, оставив третью себе.
Крики Харкера стали такими жуткими, что уже трудно было поверить, что так может кричать человек.
Брайс разорвал яркую красочную упаковку одной из тех отверток, что были у него в руках; Дженни тем временем содрала упаковку со своей.
— Я врач. Я остаюсь здесь.
— Ему уже никакой врач не нужен, — ответил Брайс, лихорадочно срывая упаковку с третьей отвертки.
— А может быть, и нужен. Если бы вы считали, что никаких шансов не осталось, вы бы не пытались вытащить его оттуда!
— Ну вас к чертям, Дженни!
Он переживал за нее, но понимал, что не сможет заставить ее уйти, раз уж она решила остаться тут.
Он взял у Дженни третью отвертку, оттер генерала Копперфильда плечом и встал у двери.
Отвинтить петли он не мог. Дверь закрывалась изнутри, поэтому подобраться к винтам петель не было возможности.
Но запорная ручка, похожая на рычаг, удерживалась большой накладной пластиной, за которой находился механизм замка. Эта пластина крепилась к наружной поверхности двери четырьмя винтами. Брайс присел перед ней на корточки, выбрал подходящую по размеру отвертку, открутил первый винт и бросил его на пол.
Крики Харкера прекратились.
Наступившая тишина была едва ли не хуже, чем прежние крики.
Брайс отвинтил второй, третий, потом четвертый винты.
Сержант Харкер не издавал больше ни звука.
Брайс сдвинул с места накладную пластину, продвинул ее до конца ручки, снял и отставил в сторону. Потом склонился над запирающим механизмом, рассматривая его и тыча в разные места отверткой. Но из замка вдруг посыпались наружу сломанные детали, кусочки искореженного металла, какая‑то их часть провалилась внутрь самой двери. Замок был разбит вдребезги, и сделано это было с внутренней стороны камеры! Брайс нашел упор, при помощи которого можно было сдвинуть с места задвижку замка, сунул туда отвертку и нажал вправо. Пружина была то ли сломана, то ли перекручена, потому что она почти не поддалась. Но все же ему удалось достаточно сдвинуть задвижку, чтобы язычок замка вышел из гнезда в косяке. Брайс толкнул дверь от себя, что‑то щелкнуло, и дверь стала медленно приоткрываться.
Все, включая и самого Брайса, отпрянули назад и в сторону.
Рядовой Паскалли направил в образовавшуюся щель автомат, Брайс и Копперфильд вытащили свои револьверы, хотя опыт сержанта Харкера неоспоримо доказывал, что оружие здесь бесполезно.
Дверь открылась полностью.
Брайс думал, что оттуда на них что‑нибудь выскочит. Но ничего подобного не произошло.
Посмотрев через раскрытую дверь внутрь холодильной камеры, Брайс увидел, что другая дверь, ведущая прямо на улицу, была тоже открыта. Но когда Харкер пару минут назад вошел в камеру, та дверь совершенно определенно была заперта. Сейчас через нее было видно залитую солнцем аллею.
Копперфильд приказал Паскалли и Фодору осмотреть камеру. Они вместе быстро вошли внутрь, один повернул влево, другой вправо, и пропали из виду.
Через несколько секунд Паскалли возвратился:
— Никого нет, сэр.
Копперфильд зашел в камеру, Брайс последовал за ним.
Автомат Харкера валялся на полу.
Сержант Харкер свисал с потолка, рядом с мясной тушей. Он висел на огромном, странно изогнутом и остром двузубом крюке, вогнанном прямо ему в грудь.
Брайса начало подташнивать. Он отвернулся было от повешенного — но тут понял, что на самом‑то деле это был не Харкер. На крюке, обмякнув, висели только его пустые скафандр и шлем. Прочная виниловая ткань была распорота. Плексигласовый щиток расколот и наполовину вырван из резинового крепления, в котором прежде он сидел очень прочно. Харкера просто вырвали из костюма, даже не разрезая его.
Но куда же подевался сам Харкер?
Исчез.
Еще один. Просто исчез.
Паскалли и Фодор были уже снаружи, на разгрузочной площадке, и озирались по сторонам, проверяя, нет ли чего на дороге.
— Как он кричал, — сказала Дженни, подходя сзади к Брайсу, — а ни на костюме, ни на полу нет пи капли крови.
Тал Уитмен подобрал несколько стреляных автоматных гильз, которыми был усеян весь пол. Медные гильзы тускло поблескивали у него на ладони.
— Столько гильз, а пуль не видно ни одной. Похоже, сержант попал в то, во что стрелял. Судя по гильзам, он выпустил не меньше сотни патронов. Может быть, даже две сотни. Генерал, сколько патронов в этих больших магазинах?
Копперфильд посмотрел на блестящие гильзы, но ничего не ответил.
С разгрузочной площадки в камеру вернулись Паскалли и Фодор, и Паскалли доложил:
— Снаружи никаких его следов нет, сэр. Осмотреть аллею подальше?
Не дожидаясь ответа Копперфильда, Брайс проговорил:
— Генерал, как это ни больно, но сержанта Харкера надо списать. Он мертв. И никакой надежды на то, что он может оказаться жив, нет. Так что не надейтесь. Здесь действует нечто такое, что признает только смерть. Смерть. Заложников тут не берут. И никаких террористов тут нет. Как нет и никакого нервно‑паралитического газа. И никаких полумер тут не бывает. Мы играем по самой большой ставке. Я не знаю точно, что это такое и откуда оно тут появилось, но я твердо знаю, что это сама Смерть. Смерть в какой‑то такой форме, которую мы пока даже вообразить себе не можем, и движимая целями, которые, возможно, мы вообще никогда не поймем. Тот мотылек, который убил Стю Уоргла, даже не был настоящим обличьем этой Смерти. Я это чувствую. Мотылек был скорее всего тем же самым, что и ожившее тело Уоргла, которое гонялось за Лизой в туалете: попыткой поморочить нам головы... ловким трюком.
— Фантомом, — сказал Тал, воспользовавшись словом, которое чуть раньше употребил сам Копперфильд, хотя генерал тогда вкладывал в него совсем другой смысл.
— Да, фантомом, — согласился Брайс. — Мы пока еще не видели настоящего врага. Это нечто такое, что просто любит убивать. Оно способно убивать молниеносно и тихо — так, как оно убило Джейка Джонсона. Но Харкера оно убивало медленно, заставив его мучиться и кричать. И сделало это потому, что хотело, чтобы мы послушали его вопли. Убийство Харкера выполняло ту же роль, о которой вы говорили в связи с газом Т‑139, — деморализующую. И оно не просто утащило сержанта Харкера. Оно его сожрало, генерал. Именно сожрало. Так что не рискуйте больше людьми и не ищите понапрасну труп.
Копперфильд помолчал немного, потом проговорил:
— Но тот голос, который мы слышали, — это же был ваш человек, Джейк Джонсон?
— Нет, — ответил Брайс. — Я не думаю, чтобы это и вправду был Джейк. Голос был очень похож, но я начинаю подозревать, что это нечто обладает потрясающими способностями звукоподражателя.
— Звукоподражателя? — переспросил Копперфильд.
Дженни посмотрела на Брайса:
— Звуки, которые мы слышали по телефону.
— Верно. Кошки, собаки, птицы, гремучие змеи, плачущие дети... Целое представление. Такое впечатление, что оно как будто хвастается: «Вот, посмотрите, что я могу, какой я умный!» Так что и голос Джейка Джонсона — просто еще один номер из его репертуара.
— Что вы хотите сказать? — спросил Копперфильд. — Что это нечто сверхъестественное?
— Нет. Оно реальное.
— Тогда что? Назовите его как‑нибудь, — нажимал Копперфильд.
— Я не могу, черт возьми, — ответил Брайс. — Возможно, это какая‑нибудь природная мутация. Или что‑то, что вырвалось откуда‑нибудь из лаборатории генной инженерии. Вам об этом лучше знать, генерал. Возможно, где‑нибудь в армии сидит целая дивизия генетиков, которая выводит биологических роботов‑убийц, искусственных чудовищ, которые должны будут убивать, терроризировать. И, возможно, они лепят этих чудовищ, соединяя вместе молекулы ДНК, взятые из генов десятка разных животных. Что‑то от тарантула, что‑то от крокодила, что‑то от кобры, от осы, может быть, даже от медведя‑гризли, а потом ко всему этому просто смеха ради добавить гены человеческого интеллекта. Положить ту смесь в инкубатор, дать ей развиться, подкормить. И что получится? Как оно будет выглядеть? Может быть, сама мысль о такой возможности — просто бред, и, говоря об этом, я становлюсь похож на сумасшедшего, на этакого Франкенштейна с научно‑техническим уклоном? Способ‑па ли современная наука так перестраивать наследственность? Не знаю. Может быть, не стоит исключать и сверхъестественное. Я просто пытаюсь сказать, генерал, что это действительно может оказаться что угодно. Вот почему я не в состоянии никак его назвать. Дайте своему воображению полную свободу, генерал. Мы не можем исключать ничего, какие бы жуткие фантазии ни приходили нам в голову. Мы имеем дело с неизвестным, а понятие неизвестного включает в себя и все самые страшные наши кошмары.
Копперфильд внимательно и задумчиво посмотрел на шерифа, потом на висевший на крюке костюм сержанта Харкера. Повернувшись к Паскалли и Фодору, он проговорил:
— Дорогу осматривать не нужно. Возможно, шериф и прав. Сержант Харкер погиб, ему мы уже ничем не поможем.
В четвертый раз после того, как Копперфильд появился в Сноуфилде, Брайс повторил свой вопрос:
— Вы все еще продолжаете думать, что это похоже на обычный случай бактериологического заражения?
— Какие‑то химические или биологически активные вещества тут могут присутствовать, — сказал Копперфильд. — Как вы сами заметили, мы ничего не можем исключать. Но это не обычный случай, тут вы правы, шериф. Извините меня за предположение, что у вас были галлюцинации и...
— Извинения приняты, — сказал Брайс.
— Какие‑нибудь предположения у вас есть? — спросила Дженни.
— Я хочу как можно быстрее начать вскрытия и патологоанатомические исследования, — сказал Копперфильд. — Возможно, мы и не найдем ни бактерий, ни нервно‑паралитического газа, но можем наткнуться на что‑то такое, что даст ключ к разгадке.
— Да, сэр, и как можно быстрее, — сказал Тал. — У меня такое предчувствие, что нам отпущено очень мало времени.

25
Вопросы, вопросы...

Капрал Билли Веласкез, один из тех солдат, что входили во взвод охраны, сопровождавший бригаду генерала Копперфильда, протиснулся в люк и по колодцу спустился в трубу ливневой канализации. Дышал он тяжело, но не от напряжения, а от страха. Капрал был действительно смертельно перепуган.
Что произошло с сержантом Харкером?
Все, кто там был, вернулись потрясенные. Старик Копперфильд сказал, что Харкер погиб. Еще он сказал, что они не знают, что именно убило сержанта, но обязательно выяснят. Господи, какая чушь! Конечно же, они знают, что его убило. Они просто не хотят говорить, вот и все. Вечно эти генералы из всего делают тайну.
Колодец, по стенке которого шла лестница, был неглубок и вел прямо в горизонтальную магистральную трубу. Билли спустился до самого низа. Когда его обутые в сапоги ноги коснулись бетонного дна, раздался громкий и гулкий стук.
Магистральная труба ливневой канализации представляла собой невысокий туннель, в котором невозможно было выпрямиться во весь рост. Билли пригнул плечи и обвел вокруг лучом фонаря.
Серые бетонные стены. Трубы с телефонными и электрическими кабелями. Сыро, но не очень. То здесь, то там видны пятна плесени. Вот, пожалуй, и все, что он увидел.
Билли сделал шаг в сторону, чтобы освободить место, и в колодец по лестнице стал спускаться Рон Пик, еще один солдат из взвода охраны.
Почему они хотя бы не принесли с собой тело Харкера, когда вернулись из этого проклятого супермаркета?
Билли непрерывно водил вокруг себя лучом фонаря и нервно осматривался по сторонам.
Почему эта старая железная задница Копперфильд так напирал на то, что, когда они окажутся здесь, внизу, необходимо будет проявлять максимум осмотрительности я осторожности?
— Чего нам надо будет остерегаться, сэр? — спросил его тогда Билли.
— Чего угодно. Абсолютно всего, — ответил Копперфильд. — Я не знаю, есть там какая‑нибудь опасность или нет. И даже если есть, я не могу в точности сказать, в чем она может заключаться и чего вам следует опасаться. Просто будьте чертовски осторожны! И если увидите что‑нибудь движущееся — каким бы безопасным оно ни казалось, даже если это будет обычная мышь, — немедленно мотайте оттуда со всех ног!
Ничего себе ответ, правда?
О Господи!
У него от такого ответа мурашки забегали.
Билли очень жалел, что ему не удалось переброситься несколькими словами с Паскалли или Фодором. Простые ребята, не то что эти чертовы генералы. Уж они‑то рассказали бы ему, что там на самом деле произошло с Харкером — если, конечно, тот сам успел предупредить их.
Рон Пик добрался до последней ступеньки лестницы и теперь стоял внизу, встревоженно глядя на Билли.
Веласкез еще раз обвел вокруг лучом фонаря, чтобы показать ему, что опасаться нечего.
Рон включил свой фонарь и застенчиво улыбнулся, смутившись от того, что так откровенно продемонстрировал свои страхи.
Те, кто оставался наверху, начали опускать в открытый люк электрический кабель. Он шел от двух передвижных лабораторий, что стояли на улице у тротуара, в нескольких ярдах от люка.
Рон ухватился за конец кабеля, а Билли, полусогнувшись и тяжело шаркая ногами, направился по туннелю в восточную сторону. Сверху, с улицы, им продолжали подавать кабель.
Туннель, в котором они сейчас находились, должен был где‑то неподалеку пересекаться с другим, таким же или большего диаметра, что проходил под главной улицей, под Скайлайн‑роуд. В месте их пересечения должна была находиться принадлежащая электрической компании распределительная коробка, от которой отходили кабели городской электросети. Продвигаясь вперед со всей осторожностью и осмотрительностью, как приказал генерал Копперфильд, Билли шарил лучом фонаря по стенкам туннеля, выискивая стрелку или какой‑нибудь указатель с названием компании.
Распределительный щит оказался на левой стене, в пяти или шести футах от пересечения двух туннелей. Билли прошел чуть дальше, до того туннеля, что проходил под Скайлайн‑роуд, и заглянул в него, посветив фонарем вправо и влево, проверяя, не прячется ли там что‑нибудь. Туннель под Скайлайн‑роуд был такого же диаметра, как и тот, где стоял сейчас Билли, но, в отличие от него, шел круто вниз, повторяя уклон улицы. Никого и ничего подозрительного не было видно.
Глядя вниз, в серый, постепенно переходящий в полную темноту сумрак туннеля, Билли Веласкез вдруг вспомнил рассказ, который он читал много лет назад в каком‑то комиксе ужасов. Название этого рассказа он забыл. Но речь там шла о преступнике, который во время ограбления банка убил двух человек, а потом, удирая от полиции, свалился в люк городской дождевой канализации. Оказавшись внизу, этот преступник пошел по туннелю под уклон, рассчитывая, что таким образом выйдет к реке, но вместо этого туннель вывел его прямо в Ад. И сейчас, глядя на круто уходящий куда‑то вниз туннель под Скайлайн‑роуд, Билли подумал, что он тоже очень напоминает дорогу прямехонько в Ад.
Билли повернулся и посмотрел в другую сторону, туда, где туннель взбирался в гору. Но и там он отнюдь не напоминал дорогу на Небеса. Что вверх, что вниз от перекрестка туннель под Скайлайн‑роуд выглядел совершенно одинаково — как дорога в Ад.
Что же все‑таки случилось с сержантом Харкером? И произойдет ли то же самое рано или поздно со всеми ними?
Даже с Уильямом Луисом Веласкезом, который вплоть до сегодняшнего дня был абсолютно уверен, что будет жить вечно?
Во рту у него вдруг пересохло.
Он повернул голову и прикоснулся внезапно высохшими губами к кончику находившейся внутри шлема питательной трубки. Начал сосать, втягивая в себя сладкую, холодную, насыщенную витаминами и минеральными веществами и слегка газированную жидкость. По правде говоря, больше всего ему хотелось сейчас пива. Но пока он не сбросит с себя этот костюм, придется удовлетворяться питательным раствором. Если расходовать не больше двух унций в час, то его запаса должно хватить на двое суток.
Повернувшись к дороге в Ад спиной, Билли вернулся к распределительному щиту. Рон Пик уже открыл его и начал присоединять кабель. Хотя работать приходилось в неуклюжих защитных костюмах и в неудобном месте, где невозможно было даже распрямиться, действовали они споро и ловко.
Команда генерала привезла сюда собственный генератор, но его предполагалось задействовать только в том случае, если невозможно будет воспользоваться энергией из городской электросети.
Несколько минут спустя Веласкез и Пик уже все закончили. Через внутреннее переговорное устройство, которое было вмонтировано в скафандры, Билли связался с теми, кто оставался наверху:
— Генерал, мы подключились. Проверьте, сэр, у вас уже должно быть напряжение.
Ответ не заставил себя ждать:
— Напряжение есть. А теперь уносите оттуда ноги, быстро!
— Слушаюсь, сэр, — ответил Билли.
И тут он... что‑то услышал.
Какой‑то шорох, шуршание.
Тяжелое дыхание.
Внезапно Рон Пик ухватил Билли за плечо. А другой рукой показал куда‑то ему за спину, в ту сторону, где проходил коллектор под Скайлайн‑роуд.
Билли резко обернулся, пригнулся еще больше и направил луч своего фонаря в сторону стыка двух коллекторов, туда же, куда светил и фонарь Пика.
Вниз по коллектору под Скайлайн‑роуд текла живая река. Десятки самых разных собак всех пород. Собаки белые и серые, черные и коричневые, с красноватым отливом и желто‑рыжие, собаки всех видов и размеров. По большей части это были дворняжки, но немало попадалось и породистых: гончих, карликовых и обычных пуделей, немецких овчарок, спаниелей, пробежали два датских дога, пара эрдельтерьеров, ризеншнауцер, два угольно‑черных добермана с поросшими аккуратно подстриженной коричневой шерстью мордами. И десятки кошек. Больших и маленьких, тощих и упитанных, черных, пестрых, белых, рыжих, серых, пятнистых, полосатых, с прямыми хвостами и с хвостами, загнутыми крючком кверху. Ни одна из всего этого множества собак не рычала и не лаяла. И кошки тоже не мяукали я не шипели. Единственными раздававшимися в коллекторе звуками было тяжелое дыхание животных и мягкое постукивание и поскребывание их лап и когтей по бетону. С какой‑то странной целеустремленностью животные неслись вперед по туннелю, устремив взгляд прямо перед собой и даже не скашивая глаз в боковой коллектор, туда, где стояла Билли и Пик.
— Что они тут делают? — недоуменно спросил Билли. — И как они тут оказались?
По радио до них немедленно донесся сверху, с улицы, голос Копперфильда:
— Что у вас там происходит, Веласкез?
Билли был так поражен видом этой живой реки, что не сразу ответил.
В потоке кошек и собак стали появляться и другие животные. Белки. Кролики. Серебристая лисица. Еноты. Опять белки и лисицы. Скунсы. Все они целеустремленно мчались куда‑то вперед, глядя прямо перед собой, безразличные ко всему, что могло происходить по сторонам, и сосредоточенные только на одном: вперед и вперед. Вот показались опоссумы и барсуки. Полевые мыши и бурундуки. Койоты. Все они неслись вперед и вниз, по дороге, ведущей в Ад, тесня друг друга, перепрыгивая через головы и прошмыгивая под ногами, но не сталкиваясь, между собой, не нападая и не огрызаясь друг на друга, не останавливаясь и не задерживаясь по дороге. Этот странный, непрерывный, быстро несущийся и по‑своему гармоничный поток действительно чем‑то напоминал реку.
— Веласкез! Пик! Что у вас там происходит? Отвечайте!
— Животные, сэр, — ответил Билли генералу. — Собаки, кошки, еноты и масса других. Целая река.
— Сэр, они бегут вниз по коллектору под Скайлайн‑роуд, в том месте, где соединяются два туннеля, — добавил Рон Пик.
— Животные здесь, под землей, — удивленно проговорил Билли. — Странно.
— Уходите оттуда, черт побери! — приказал Копперфильд. — Немедленно уходите оттуда! Немедленно!
Билли вдруг вспомнил, о чем предупреждал их генерал перед тем, как они спустились в люк: «Если увидите что‑нибудь движущееся... даже если это будет обычная мышь, немедленно уматывайте оттуда со всех мог!»
Поначалу это подземное шествие животных показалось ему странным и удивительным, но ничего особенно пугающего в нем не было. Однако сейчас этот необычный парад вдруг вызвал в нем суеверный страх и по‑настоящему напугал его.
К тому же теперь среди животных появились змеи. Десятки змей. Быстро скользили вперед длинные полозы, на фут или даже на два поднимая вверх головы над дном коллектора. Много было гремучих змей, их зловещие головы тоже раскачивались в воздухе чуть ниже, чем головы полозов, но они устремлялись вперед так же быстро, переплетаясь по пути друг с другом в тугие узлы, а потом разделяясь, с таинственной целеустремленностью скользя куда‑то в темноту, во мрак, к такой же неясной и таинственной цели.
Змеи обратили на Пика и Веласкеза не больше внимания, чем до них кошки и собаки, но одного только появления змей оказалось достаточно, чтобы мгновенно вывести Билли Веласкеза из созерцательного транса. Билли ненавидел змей. И стоило им только заскользить мимо, как он сразу развернулся лицом к лестнице и подтолкнул Пика в спину:
— Пошли! Пошли отсюда! Быстро! Бегом!
Откуда‑то послышался жуткий звук. Это были одновременно и рев, и рычание, и вопль, и крик.
Сердце у Билли заколотилось с сумасшедшей скоростью.
Звук этот донесся из коллектора под Скайлайн‑роуд, с той дороги, что вела прямым ходом в Ад. Оглянуться и посмотреть Билли не осмелился.
Звук этот не был ни криком человека, ни одним из тех звуков, какие обычно издают животные. Исходил он, несомненно, от какого‑то живого существа. Но от существа глубоко чуждого и враждебного обычному миру: только так можно было понять те обнаженные чувства, что были вложены в этот крик, от которого кровь стыла в жилах. Звук этот не был криком боли или страха. Это был вопль ничем не сдерживаемой ярости, ненависти, свирепой кровожадности.
По счастью, этот преисполненный злобы вопль прозвучал не рядом с Билли и Пиком, а донесся до них откуда‑то сверху, со стороны гор, с дальнего и верхнего конца коллектора под Скайлайн‑роуд. Издавшее этот вопль чудовище — кем бы и чем бы оно ни было — но крайней мере было еще далеко и не нападало на них. Но оно явно приближалось, причем быстро.
Рон Пик заторопился к лестнице, следом за ним спешил Билли. Оба они бежали, но бежали неловко, неуклюже: им мешали громоздкие защитные костюмы, ограниченность пространства и изгибы трубы. До лестницы было в общем‑то недалеко, но приближались они к ней до умопомрачения медленно.
Сзади из коллектора снова донесся вопль чудовища.
На этот раз он прозвучал уже ближе. В нем слились, переплелись воедино и жалобный вой, и злобное рычание, и тоскливый скулеж, и мощный рык, и зловещее завывание, и раздраженный пронзительный визг. Звук был как будто соткан из колючей проволоки, от него лопались барабанные перепонки, разрывалось сердце и, казалось, по самой душе скребли холодные, колючие металлические мурашки.
Еще ближе.
Если бы Билли Веласкез был богобоязненным назаретянином или же прошедшим огонь, воду и медные трубы первохристианином‑ортодоксом, привыкшим обрушивать Библию на головы врагов и неверных, он бы немедленно распознал, что за чудовище издает подобные звуки. Если бы ему кто‑нибудь когда‑нибудь объяснил, что Властитель Тьмы и его посланцы — Силы Зла способны обретать материальные формы и ходить по Земле, улавливая в свои сети наивные и нестойкие души, он бы сразу же определил, с кем имеет дело. Он бы не задумываясь сказал: «Это сам Дьявол». Зловещий вой, эхом разносившийся по бетонному коллектору, был и вправду настолько ужасен.
И с каждым разом он слышался все ближе.
И ближе.
И приближался все быстрее.
Но Билли был католиком. Современный католицизм делает упор на безграничное милосердие Божие, на способность Господа к беспредельному состраданию, а не на изображения Ада с его кипящей смолой и горящей серой.
Самые крайние ортодоксы‑протестанты усматривают руку Дьявола во всем, начиная с телевидения и кончая светильниками на раздвижной подвеске. Католицизм же исповедует более спокойное и терпимое отношение к жизни. Из лона римско‑католической церкви вышли в современный мир такие явления, как поющие монашенки, телевизионные религиозные программы и викторины, новый современный тип проповедников. И потому воспитанный в католичестве Билля Веласкез не связал сразу же леденящие кровь завывания неведомого чудовища со сверхъестественными Силами Зла — даже несмотря на то, что ему так живо припомнился рассказ из комикса о дороге, ведущей в Ад. Билли престо чувствовал, что это вышедшее из земных недр и приближавшееся сейчас к ним завывающее чудовище было чем‑то плохим. Очень плохим.
И оно приближалось. Оно неумолимо приближалось.
Рон Пик уже добрался до лестницы, ухватился за нее и стал взбираться вверх. Он уронил свой фонарь, но не стал возвращаться, чтобы поднять его.
Пик поднимался слишком медленно, и Билли закричал ему:
— Живее, мать твою!...
Зловещее завывание неведомого чудовища теперь уже до предела заполняло собой все подземное пространство, подобно ливневому потоку. Билли кричал, но посреди этого завывания он не в состоянии был расслышать даже собственных слов.
Пик был уже на середине лестницы.
Освободившегося пространства было достаточно, чтобы Билли мог начать подниматься следом за ним. Он взялся одной рукой за ступеньку лестницы.
Нога у Пика сорвалась, и он соскользнул на ступеньку вниз.
Билли выругался и успел убрать свою руку.
Леденящие душу и как будто предвещавшие смерть вопли становились все громче.
И все ближе и ближе.
Луч от упавшего фонаря Пика был направлен в сторону коллектора под Скайлайн‑роуд, но Билли ее оглядывался и не смотрел туда. Взгляд его был устремлен только вверх, туда, где в открытом люке сиял солнечный свет. Если бы, оглянувшись назад, он вдруг увидел нечто ужасающее, силы окончательно покинули бы его, он оказался бы не в состоянии сделать ни одного движения, и оно схватило бы его. О Господи, уж тогда‑то оно бы наверняка его схватило!
Пик изо всех сил карабкался наверх, ноги его больше уже не срывались со ступенек.
Даже через сапоги Билли подошвами ног ощущал вибрацию, передававшуюся по бетонному дну и стенкам коллектора. Эта вибрация была чем‑то похожа на эхо очень тяжелых шагов, от которых дрожала земля. Очень тяжелых, но в то же время быстрых как молния.
Не оглядывайся, не оглядывайся!
Билли схватился за поручни лестницы и полез вверх так быстро, как только позволяло ему продвижение Пика. Одна ступенька. Две. Три.
У него над головой Пик уже выбрался из люка и вывалился всем телом на мостовую.
Теперь, когда Пик больше не загораживал собой колодец, яркое осеннее солнце светило своими лучами прямо на Билли Веласкеза, и это было похоже на те лучи, которые проникают внутрь церкви сквозь цветные витражи — может быть, потому, что в обоих случаях лучи символизировали свет надежды.
Билли поднялся уже до половины лестницы.
— Выберусь, успею, определенно выберусь, — повторял он себе, не в силах перевести дыхание.
«Но Господи, что за завывания, что за вопли! Как будто я попал в самый центр смерча!»
Еще ступенька позади.
И еще одна.
Защитный костюм казался ему сейчас невероятно тяжелым. Таким тяжелым он еще никогда не был. Он весил, наверное, целую топну. Не костюм, а рыцарские доспехи. Эта тяжесть неумолимо тянула Билли вниз.
Он поднимался по вертикальному колодцу, с тоской и надеждой глядя вверх, на свет и на лица склонившихся над люком людей. Он карабкался изо всех сил.
«Выберусь!»
Голова его показалась из люка.
Кто‑то протянул ему навстречу руку, помогая выкарабкаться наружу. Это был сам генерал Копперфильд.
Завывания позади Билли стихли.
Билли поднялся еще на ступеньку, снял одну руку с лестницы и протянул ее навстречу руке генерала...
...но что‑то снизу обвило его ноги прежде, чем он успел ухватиться за руку Копперфильда.
— Нет!!!
Что‑то сильно обхватило его, сдернуло его ноги с лестницы и потащило. Закричав — странно, он сам как бы со стороны слышал собственный голос, зовущий маму, — Билли полетел вниз, ударяясь шлемом то о стенки колодца, то о ступеньки лестницы, разбивая себе локти и колени, отчаянно, но безуспешно пытаясь ухватиться по пути за ступеньку, пока не свалился наконец, оглушенный, в мощные объятия чего‑то непередаваемого, необъяснимого, что поволокло его по туннелю в сторону коллектора под Скайлайн‑роуд, обратно.
Билли сопротивлялся, упирался, извивался, лупил куда попало кулаками, но все это не возымело никакого эффекта. Что‑то крепко держало его и тащило все дальше и дальше, все глубже в туннель.
В неровном отраженном свете, что попадал в коллектор через люк и колодец, а потом в слабеющем луче от оброненного Пиком электрического фонаря Билли сумел разглядеть какие‑то части того, что схватило его и тянуло сейчас под землю. Но немногое. Отдельные фрагменты то выхватывались из тени, то мгновенно снова растворялись в темноте. Однако увиденного оказалось достаточно, чтобы Билли мгновенно обмочился и обделался. Это нечто было похоже на ящерицу. Но это была не ящерица. Оно чем‑то напоминало насекомое. Но оно не было и насекомым. Оно одновременно и шипело, и мяукало, и рычало. Оно вцепилось в защитный костюм Билли и, таща его по туннелю, уже разодрало скафандр в нескольких местах. У него была огромная пасть с мощными челюстями и многочисленными зубами. Но — Господь ты наш Спаситель, Пресвятая Дева Мария и святой Иосиф — что же это были за зубы! Двойной ряд высоких, крепких, острых как бритва клыков! У этого существа были когти, и само оно было огромного размера, с затуманенными красными глазами и слегка миндалевидными зрачками, глубокими и черными, как могила. Вместо шкуры все оно было покрыто чешуей, а спереди, прямо из бровей, над налитыми злобой глазами, торчали два больших, острых, изогнутых, как ятаганы, рога. Вместо носа на похожем на свиное рыле торчал пятачок, из которого непрерывно лили сопли. В пасти, среди смертоносных клыков, непрерывно сновал туда‑сюда длинный, раздвоенный на конце язык. Билли разглядел и еще что‑то, похожее то ли на жало осы, то ли на клешни.
Вот это‑то чудовище и тянуло сейчас Билли Веласкеза по туннелю к коллектору под Скайлайн‑роуд. Билли отчаянно цеплялся за стенки, пытаясь найти хоть что‑нибудь, за что можно было бы ухватиться и задержаться, но он только разодрал перчатки, а потом ободрал и пальцы о стенки туннеля. Когда это произошло, он ощутил на коже рук холодный воздух подземелья и подумал, что, возможно, именно сейчас он подхватывает какую‑нибудь заразу; впрочем, подобная угроза в тот момент волновала его меньше всего.
Чудовище тащило его куда‑то в гремящую темноту. Вот оно приостановилось, перехватило его покрепче. Разодрало костюм. Ударило по шлему и разбило его. Вот попыталось открыть плексигласовое забрало. Око добиралось до Билли так, словно он был сделанным из живой плоти лакомым ядрышком, скрытым под прочной скорлупой ореха.
Билли с трудом сохранял рассудок, уже отчасти помутившийся, но он все же изо всех сил пытался удержать способность соображать, пытался понять, какова природа этого страшилища. Вначале оно показалось ему каким‑то доисторическим ящером, непонятно как прожившим миллионы лет и теперь провалившимся в это подземелье через какую‑нибудь дыру во времени. Но нет, это было явно невозможно. Билли почувствовал, как его начинает разбирать смех, какой‑то серебристый, сумасшедший, пронзительный смех, и понял, что стоит только поддаться приступу этого лунатического смеха, и все — он пропал, его песенка будет спета. Чудовище уже почти полностью ободрало с него костюм. Оно уже касалось его, и это было прикосновение чего‑то сильного, холодного, гладкого и скользкого, чего‑то пульсирующего, а главное, каким‑то непонятным образом меняющегося в те мгновения, когда оно дотрагивалось до тела Билли. Задыхаясь, отчаянно ловя воздух, заходясь в крике, Билли вспомнил вдруг картинку в какой‑то старой религиозной книге. На ней был изображен Сатана. И это чудовище, которое его сейчас тащило, выглядело именно так. Точь‑в‑точь как на той картинке. Да, совершенно точно. Такие же рога. Такой же темный, раздвоенный на конце язык. Красные глаза. Это был сам Сатана, восставший из Ада. «Но нет: это же тоже совершенно невозможно, — подумал Билли. — Никак невозможно!» Пока эти мысли лихорадочно проносились в его голове, зловещее чудовище продолжало сдирать с него остатки костюма и уже почти полностью стянуло шлем. В кромешной темноте Билли почувствовал, как свинячье рыло тыкалось в клапаны сломанного шлема, как оно принюхивалось, стараясь нащупать его лицо. Билли ощутил слабый, но отвратительный запах, непохожий ни на один из известных ему. Чудовище добралось до его живота и бедер, и тут Билли испытал приступ странной, очень сильной и необычной боли: как будто все его тело в тех местах жгли огнем или разъедали кислотой. Он вертелся, крутился, взвивался, корчился, напрягал все свои оставшиеся силы — но это было совершенно бесполезно. Билли опять словно со стороны услышал свой голос, в котором сливались и ужас, и замешательство, и боль: «Это Дьявол! Это сам Дьявол!» До него вдруг дошло, что с того самого момента, как его сдернули с лестницы, он непрерывно что‑то кричал. И теперь, когда он уже не мог больше издать ни звука, когда невидимое пламя уже обратило в пепел и прах его легкие и добиралось до горла, он только беззвучно молился, стараясь хоть этой молитвой заглушить чувство страха, понимание неотвратимости близкой уже смерти, как‑то уменьшить охватившее его ужасное ощущение собственной ничтожности, малости и бессилия: Лева Мария, Матерь Божья, услышь мою молитву... услышь меня, Дева Мария, и помолись за меня... помолись, помолись за меня, Пресвятая Дева Мария... Матерь Божья, Пресвятая Богородица, помолись и заступись за меня и..."
Он получил ответ на свой вопрос.
Теперь он знал, что произошло с сержантом Харкером.

* * *

Гэйлен Копперфильд любил природу, интересовался ею, много бродил пешком по полям и лесам и неплохо знал флору и фауну Северной Америки. Одними из самых интересных живых существ, по его мнению, были те пауки, что обычно обитают на земле и строят хитроумные гнезда‑ловушки. Эти пауки — очень толковые инженеры. Они сооружают в земле глубокое спиралевидное гнездо и накрывают его сверху крышкой, способной поворачиваться на чем‑то вроде петли или шарнира. Крышка по своей окраске так идеально совпадает с поверхностью грунта, на которой лежит, что насекомые без малейших подозрений наступают на нее, ничего не ведая о притаившейся в глубине опасности. Но стоит им только оказаться на крышке, как она поворачивается, насекомое летит вниз, оказывается в ловушке и попадает на стол паужу. Молниеносность, с которой это происходит, одновременно и поражает, и приводит в ужас. Только что насекомое было еще здесь, лишь мгновение назад оно еще стояло на крышке — а в следующий миг его уже нет, словно никогда и не было.
Капрал Веласкез исчез с такой внезапностью, как будто бы он наступил на крышку западни подобного паука. Он просто исчез. Мгновенно.
Люди генерала Копперфильда и без того нервничали из‑за исчезновения сержанта Харкера. Напугали их и те кошмарные звуки, что доносились вначале из канализации, но прекратились перед тем, как Веласкеза утянуло в колодец. Как только что‑то схватило капрала и дернуло его вниз, все, кто был наверху, бросились на противоположную сторону улицы, опасаясь, что из‑под земли может выскочить кто‑то готовый кинуться на них.
Сам Копперфильд, который уже протягивал руку, чтобы помочь Веласкезу вылезти, инстинктивно отпрыгнул назад, когда голова капрала мгновенно снова скрылась в колодце. Отпрыгнул — и застыл на месте, не зная, как поступить и что делать дальше. На генерала это было совершенно непохоже. Никогда еще он не проявлял нерешительности в критической ситуации.
Вмонтированное в скафандр переговорное устройство доносило до него отчаянные вопли Веласкеза.
Сделав огромное усилие, чтобы заставить себя сдвинуться с места, Копперфильд снова приблизился к колодцу и заглянул внутрь. Внизу, на дне туннеля, по‑прежнему лежал включенный фонарь Пика. Больше там ничего не было. Не было и никаких признаков Веласкеза.
Копперфильд стоял в нерешительности.
Откуда‑то до него доносились крики капрала.
Послать людей на помощь этому несчастному?
Нет. Это означало бы отправить их на верную гибель. Он вспомнил, что произошло с Харкером. Нельзя допускать неоправданных потерь.
Но — о, Господи! — какие ужасные вопли! Правда, не такие страшные, как тогда, когда кричал Харкер. Сержант кричал от невыносимой физической боли. Здесь же это крики предсмертного ужаса. Да, эти вопли не такие кошмарные, но все‑таки и от них кровь стынет в жилах. Нечто подобное Копперфильду доводилось слышать только на поле боя.
В потоке криков можно было различить отдельные слова, которые звучали так, будто их выплевывали на выдохе. Задыхаясь и проглатывая звуки, капрал отчаянно пытался объяснить тем, кто оставался наверху — а возможно, просто самому себе, — то, что он видел.
— ...ящерица...
— ...насекомое... как жук...
— ...дракон...
— ...доисторический...
— ...Сатана...
Наконец голосом, в котором слились и физическая боль, и переживаемые душевные страдания, капрал прокричал: «Это Дьявол! Это сам Дьявол!»
После этого доносились уже только ужасающие вопли, подобные тем, какие испускал Харкер. Слава Богу, что по крайней мере на этот раз они длились не так долго.
Когда все стихло и наступила тишина, Копперфильд положил на место крышку люка. Из‑за кабеля крышка не могла закрыться и с одного края оставалась чуть приподнятой, но она все же прикрывала отверстие люка почти полностью.
На тротуаре, футах в десяти от колодца, генерал поставил двух часовых и приказал им стрелять во все, что может показаться оттуда.
Поскольку автомат Харкеру не помог, Копперфильд и несколько его подчиненных занялись подготовкой всего необходимого для изготовления «молотовских коктейлей». Из магазина Брукхарта на Вейл‑лэйн они притащили десятка два бутылок вина, вылили содержимое, потом на дно каждой бутылки насыпали примерно с дюйм мыльного порошка, залили бензином, а в горлышки бутылок вставили матерчатые фитили и плотно забили их тряпками.
Но поможет ли огонь там, где оказались бессильными пули?
Что именно произошло с Харкером?
Что произошло с Веласкезом?
«Что будет со мной?» — подумал Копперфильд.

* * *

Первая из двух передвижных лабораторий обошлась больше чем в три миллиона долларов, но она стоила того: за эти деньги министерство обороны приобрело подлинное чудо техники.
Лаборатория была вершиной технического прогресса в области микроминиатюризации. Ее компьютер, основанный на трех микросхемах «Интел‑432» (девять силиконовых чипсов вмещали в себя шестьсот девяносто тысяч транзисторов), занимал не больше места, чем пара обычных чемоданов, но представлял собой в высшей степени современную систему, способную осуществлять медицинские анализы самой высокой сложности. Этот компьютер обладал большим объемом памяти и более широкими программными возможностями, чем основная часть стационарных компьютеров, установленных в клиниках и лабораториях крупнейших университетов.
Внутри «дома на колесах» было установлено множество всякого диагностического оборудования, спроектированного и размещенного таким образом, чтобы с максимальной отдачей использовать ограниченные площадь и объем лаборатории. Вдоль одной из стенок стояли два компьютерных терминала; кроме них, здесь были и другие приборы: центрифуга, необходимая для выделения различных компонентов в составе крови, мочи и других жидкостей; фотоспектрометр, спектрограф, электронный микроскоп, система считывания изображения на котором была соединена с одним из экранов компьютера компактная установка для быстрого замораживания крови и образцов тканей для их последующего хранения или же для проведения таких анализов и исследований, которые легче выполняются на замороженном материале, и многое другое.
В передней части кузова, прямо за кабиной водителя, располагался откидной стол для проведения вскрытий; когда им не пользовались, его можно было сложить. Сейчас стол был в рабочем положении и на его сделанной из нержавеющей стали поверхности покоилось тело Гэри Векласа — мужчины тридцати семи лет кавказского происхождения. Голубые пижамные брюки были разрезаны ножницами, сняты с трупа и отложены пока в сторону для последующего тщательного осмотра.
Доктор Сет Голдстейн, один из трех ведущих судебно‑медицинских экспертов Западного побережья, готовился к проведению вскрытия. Он стоял сбоку от стола, там же, где и доктор Дэйрил Робертс. По другую сторону стола, на котором лежал труп, прямо напротив врачей стоял генерал Копперфильд.
Голдстейн нажал кнопку на панели управления, установленной на стенке фургона справа от него. Теперь во время вскрытия будет записано каждое произнесенное здесь слово. Впрочем, это была обычная практика даже в самых рядовых моргах. Будет производиться и видеозапись: две установленные на потолке видеокамеры были нацелены на труп и нажатием той же кнопки приведены в действие.
Голдстейн начал с внимательного общего осмотра и тщательного описания внешнего состояния трупа: он охарактеризовал необычное выражение на лице покойника, упомянул тот факт, что все тело выглядит одним сплошным кровоподтеком или синяком, что оно странно раздуто. Он старался отыскать на теле какие‑нибудь механические повреждения, ранки, царапины, порезы, отдельные кровоподтеки, участки, где была бы содрана кожа, где были бы видимые следы или признаки внутренних переломов, волдыри, любые указания на полученное ранение. Но ничего этого на теле не было.
Положив руку в резиновой перчатке на поднос с хирургическими инструментами, Голдстейн на минуту задумался, не зная, с чего же начать. Обычно, когда он приступал к проведению вскрытия, у него уже было какое‑то общее представление о причинах, вызвавших смерть. Если человек умер от болезни, то Голдстейн обычно предварительно знакомился с его историей болезни. Если смерть наступила в результате несчастного случая, то всегда были какие‑то видимые, явные травмы. Если человека убили, то и тут бывали явные признаки насилия. Но в данном случае внешний вид трупа не только не помогал ответить ни на какие вопросы, но и рождал множество новых, очень необычных и совершенно непохожих на те, с какими ему приходилось сталкиваться в своей практике раньше.
Как бы прочитав мысли Голдстейна, Копперфильд проговорил:
— Ищите ответы, доктор. Вполне возможно, что от этого зависят наши жизни.

* * *

Во втором «доме на колесах» было многое из того же оснащения, что и в первом — диагностическая аппаратура, различные приборы, центрифуга, электронный микроскоп и многое другое, — но в дополнение ко всему этому было и такое оборудование, которым не располагала первая лаборатория. Правда, здесь не было стола для проведения вскрытий и стояла только одна видеокамера. Но зато вместо двух компьютерных терминалов здесь были установлены три.
Доктор Энрико Вальдез сидел сейчас перед одним из них в глубоком кресле, специально сделанном так, чтобы на нем мог удобно размещаться человек, одетый в защитный скафандр и с прикрепленными за спиной баллонами воздуха. Вместе с Хоуком и Найвеном доктор занимался сейчас химическим анализом всевозможных образцов и предметов, собранных в жилых домах и общественных местах вдоль Скайлайн‑роуд и Вейл‑лэйн — в том числе и анализом муки и булочек, которые они взяли с рабочего стола в булочной Либерманов. Они искали следы конденсата, который должен был остаться после применения нервно‑паралитического газа, или же следы каких‑нибудь других посторонних химических веществ. Пока что ничего необычного обнаружено не было.

* * *

Доктор Вальдез вообще не верил, что причиной всего происшедшего могли быть нервно‑паралитический газ или какая‑нибудь болезнь.
Он начинал уже задумываться о том, не лежит ли вообще весь этот случай целиком и полностью в той сфере, которой занимались Айсли и Аркхэм. Эти двое, одетые в скафандры, на которых не были обозначены их имена, вообще не входили в состав бригады гражданской обороны. Они принадлежали к совершенно иному подразделению. Еще сегодня утром, перед самым рассветом, когда доктора Вальдеза познакомили с этой парой на сборном пункте в Сакраменто и он услышал, чем они занимаются, он чуть было не расхохотался. Тогда он полагал, что их занятие было пустым растранжириванием денег налогоплательщиков. Сейчас он уже начинал считать иначе. Он задумывался...
У него появились вопросы... и он был по‑настоящему встревожен.
Доктор Сара Ямагути тоже работала во второй лаборатории.
Она занималась приготовлением культур бактерий. Пробы крови, взятые из тела Гэри Векласа, она методично вводила в различные питательные среды — напоминающие желе растворы питательных веществ, на которых предпочитали жить и размножаться разные типы бактерий: агар из лошадиной крови, из овечьей, шоколадный агар и многие другие.
Сара Ямагути была генетиком и потратила целых одиннадцать лет на исследования рекомбинаций в структуре ДНК. Если бы было установлено, что Сноуфилд оказался жертвой какого‑то искусственно созданного микроорганизма, то работа Сары обрела бы первостепенное значение для всего последующего расследования. Ей бы пришлось выполнить исследование морфологии этого микроба, а потом на основании полученных результатов постараться определить его возможные воздействия на человеческий организм.
Как и доктор Вальдез, Сара Ямагути тоже начала подумывать, что в проводимом ими расследовании Айсли и Аркхэм могут в конечном счете оказаться гораздо полезнее, чем она решила вначале. Сегодня утром предмет их занятий показался ей весьма экзотическим, сродни скорее магии или паранаукам. Но теперь, в свете всего происшедшего с того момента, как их бригада прибыла в Сноуфилд, доктор Ямагути была вынуждена признать, что сфера профессиональных интересов Айсли и Аркхэма представляется ей все более уместной и актуальной.
Как и доктор Вальдез, она тоже была по‑настоящему встревожена.

* * *

Доктор Вильсон Беттенби, руководитель научной части БГО ОБЗ на Западном побережье, сидел за компьютерным терминалом через два кресла от доктора Вальдеза.
Беттенби проводил сейчас автоматизированный анализ нескольких проб воды. Пробы были помещены в специальный прибор, который испарял воду, конденсировал пар и собирал дистиллят, а также подвергал спектрографическому и другим видам исследований сухой остаток. Беттенби не занимался поисками каких‑либо микроорганизмов, для чего нужны были иные приборы и методы. На этом же аппарате определялось присутствие в воде химических элементов и веществ, устанавливались их содержание и состав, и все результаты анализа высвечивались на экране компьютера.
Пробы воды, которые сейчас проверялись — за исключением одной, — были взяты на кухнях и в ванных домов, расположенных по Вейл‑лэйн. Анализ показал, что ни в одной из них не содержится никаких опасных химических примесей.
Но была и еще одна проба — та, которую полицейский Отри собрал с пола на кухне в одном из домов на Вейл‑лэйн прошлой ночью. По словам шерифа Хэммонда, в нескольких домах были обнаружены лужи воды на полу и насквозь промокшие ковры. К сегодняшнему утру, однако, почти вся вода из них испарилась и осталась только пара‑другая влажных ковров, взять из которых нормальную пробу Беттенби все равно бы не удалось. Поэтому он залил в анализатор воду из той пробы, что была собрана полицейским.
Через несколько минут компьютер выдал полный химический в минеральный состав воды и того сухого остатка, что образовался после ее перегонки.
Компьютер продолжал высвечивать все новые символы и цифры, перебирая по очереди все, что в принципе могло бы быть обнаружено в воде. Но результаты были всякий раз одни и те же. В набранной полицейским с пола — а значит, недистиллированной — воде абсолютно не содержалось следов каких бы то ни было химических элементов, кроме двух: водорода и кислорода. А после перегонки этой воды не осталось совершенно никакого остатка: там, где он должен быть, отсутствовали даже следы любых элементов. Вода, содержавшаяся во взятой Отри пробе, не могла быть из городского водопровода, она явно не была ни хлорирована, ни осветлена. Не могла она быть и кипяченой. В той питьевой воде, что обычно продается в бутылках, всегда присутствуют какие‑то минеральные соединения. Возможно, в той квартире, откуда была взята проба, на водопроводном кране стоял дополнительный фильтр, но если даже и так, то в прошедшей через него воде все равно должны были бы оставаться обычные минеральные вещества. А во взятой Отри пробе оказалась многократно Отфильтрованная, лабораторной степени очистки, химически чистая дистиллированная кода.
Но... откуда же в таком случае она взялась на кухонном полу?
Беттенби, нахмурившись, неотрывно всматривался в экран компьютера.
А не состояло ли и небольшое озерцо на полу винного магазина Брукхарта тоже из такой сверхчистой водички?
И чего ради кому‑то могло понадобиться разливать по всему городу десятки галлонов дистиллированной воды?
А самое главное — где они сумели ее достать в таких количествах?
Странно.

* * *

Дженни, Брайс и Лиза сидели за одним из угловых столиков в столовой гостиницы «На горе».
Майор Айсли и капитан Аркхэм, одетые в защитные костюмы, на шлемах которых не были нанесены имена их владельцев, сидели на высоких табуретках напротив них, за тем же столом. Они принесли страшный рассказ о том, что произошло с капралом Веласкезом. Принесли они с собой и магнитофон, который стоял сейчас в центре стола.
— Я все‑таки не понимаю, почему это не может подождать, — проговорил Брайс.
— Мы не отнимем у вас много времени, — ответил майор Айсли.
— Мне надо отправлять людей на осмотр города, — возразил Брайс. — Мы обязаны обойти каждый дом, пересчитать всех погибших, установить, кто погиб, а кто пропал, и постараться найти разгадку того, кто все‑таки, черт возьми, убил этих людей. Такой работы здесь нам на несколько дней. Особенно если учесть, что после захода солнца работать нельзя. Я не могу позволить своим людям ходить по городу ночью, когда в любой момент может отключиться свет. Я не имею права и не допущу, черт побери, подобного риска!
Дженни вспомнилось обглоданное лицо Уоргла. И его пустые глазницы.
— У нас всего несколько вопросов, — продолжал настаивать майор Айсли.
Аркхэм включил магнитофон.
Лиза пристально смотрела на майора и на капитана.
Дженни гадала, что на уме у сестры.
— Начнем с вас, шериф, — сказал майор Айсли. — На протяжении двух суток, предшествовавших всему тому, что произошло в этом городе, получало ли ваше полицейское управление заявления или какую‑либо информацию о внезапных отключениях телефонов и электричества?
— Когда случается что‑то подобное, — ответил Брайс, — люди обычно обращаются в соответствующую компанию, а не в полицию.
— Да, конечно, но разве сами компании не ставят вас в известность о крупных авариях? Ведь когда отключаются телефоны или электричество, всегда активизируются преступники, верно?
— Разумеется, — Брайс кивнул. — Но, насколько я знаю, предупреждений такого рода мы не получали.
— А не было ли в этой местности каких‑либо нарушений в приеме радио— и телепередач? — капитан Аркхэм выжидательно подался вперед.
— Нет, я ни о чем таком не слышал, — ответил Брайс.
— Какие‑нибудь необъяснимые взрывы?
— Взрывы?
— Да, — сказал Айсли. — Взрывы, или громкие хлопки от самолетов, переходящих звуковой барьер, или какие‑нибудь другие очень громкие шумы из непонятного источника?
— Нет, ничего подобного не было.
«Интересно, к чему это они клонят», — подумала Дженни.
Айсли немного помолчал, как бы испытывая колебание, потом спросил:
— А не было сообщений, что кто‑то видел в округе необычные самолеты?
— Нет.
— Вы ведь оба не из бригады генерала Копперфильда, верно? — спросила Лиза. — Поэтому у вас и имена на шлемах не написаны, да?
— И костюмы на вас сидят не так, как на всех других, — добавил Брайс. — На остальных они подогнаны по фигуре. А на вас сидят так, как будто их только сейчас сняли с вешалки.
— Вы очень наблюдательны, — заметил Айсли.
— Если вы не из отдела бактериологической защиты, — спросила Дженни, — то кто вы и что здесь делаете?
— Мы не хотели прямо с этого начинать, — ответил Айсли. — Мы полагали, что скорее получим от вас прямые и объективные ответы, если вы не будете пока знать, что именно мы ищем.
— Мы не из военно‑медицинской службы, — сказал Аркхэм. — Мы из ВВС.
— Служба слежения за космосом, — добавил Айсли. — Это в общем‑то не секретная организация, но... как вам сказать... одним словом, мы предпочитаем, чтобы о вас не было слишком широко известно.
— Слежения за космосом? — переспросила Лиза, и глаза у нее загорелись. — То есть за НЛО, да? За летающими тарелками?
Дженни заметила, что при словах «летающие тарелки» Айсли поморщился.
— Мы не занимаемся проверкой сообщений насчет того, что кто‑то где‑то опять видел маленьких зеленых человечков, — сказал Айсли. — Прежде всего, для таких проверок у нас нет средств. Мы занимаемся тем, что пытаемся спрогнозировать научные, социальные и военные аспекты первой встречи человечества с враждебным разумом. Как организация мы скорее мозговой центр, чем что‑то иное.
— Я не слышал, чтобы кто‑нибудь в нашей местности говорил о том, что видел летающие тарелки, — отрицательно покачал головой Брайс.
— Именно это и имел в виду майор Айсли, — сказал Аркхэм. — Видите ли, наши исследования показывают, что первый контакт может произойти настолько заурядным образом, что мы даже не сообразим, что это самая первая встреча с иным разумом. Обычно полагают, что с неба спустится космический корабль... один или несколько... На самом деле все может быть совсем не так. Если мы столкнемся с действительно враждебным нам интеллектом, то их корабли могут настолько отличаться от наших представлений о том, как должен выглядеть космический корабль, что мы не сможем заметить даже сам факт их приземления.
— Вот почему мы проверяем все странные явления, даже если они на первый взгляд никак не связаны с НЛО, — продолжал Аркхэм. — Например, прошлой весной в одном местечке в Вермонте обнаружился вдруг дом, в котором необыкновенно активно действовал полтергейст. Приподнималась и передвигалась мебель. По кухне летали тарелки и разбивались о стены. Из степ начинали вдруг лить потоки воды, причем в таких местах, где даже не было водопроводных труб. Прямо из воздуха возникали вдруг ни с того, ни с сего огненные шары...
— Но разве полтергейст — это не привидения? — спросил Брайс. — И какое отношение имеют привидения к сфере ваших интересов?
— Никакого, — ответил Айсли. — В привидения мы не верим. Но мы задаемся вопросом, не может ли быть явление полтергейста следствием того, что попытка установить канал общения между интеллектами разного типа почему‑то не удалась. Если существа, принадлежащие к враждебному нам разуму, общаются между собой только при помощи телепатки, то мы будем не в состоянии перехватывать их обмены мыслями. Но в этом случае невоспринятая психическая энергия, возможно, может производить такой разрушительный эффект, который мы приписываем обычно потусторонним силам.
— И к какому заключению вы в конце концов пришли относительно того полтергейста в Вермонте? — спросила Дженни.
— К заключению? Ни к какому, — ответил Айсли.
— Мы просто сделали вывод, что это... интересно, — добавил Аркхэм.
Дженни посмотрела на сестру и увидела, что Лиза сидит с широко раскрытыми глазами. Враждебный интеллект — это было нечто такое, что Лиза в состоянии была воспринять, понять, принять как возможное объяснение. Благодаря книгам, кино, телевидению к такого рода угрозам и опасностям она была внутренне подготовлена. Космические чудовища. Пришельцы из дальних миров. Конечно, все это не делало убийства, совершенные в Сноуфилде, менее ужасными. Но это была понятная, известная угроза, неизмеримо более предпочтительная по сравнению с угрозой неизвестной. Дженни очень сильно сомневалась, что первая встреча человечества с обитателями других миров произойдет по подобным сценариям, но Лиза, кажется, была готова в это поверить.
— А Сноуфилд? — спросила девочка. — Здесь именно это и происходит, да? Тут приземлился кто‑то... оттуда?
Не зная, что сказать, Аркхэм смущенно посмотрел на майора Айсли.
Айсли откашлялся, прочищая горло. Переговорное устройство, укрепленное у него на груди, воспроизвело этот кашель так, что получился какой‑то рахитично‑механический звук:
— Пока еще слишком рано судить о причинах того, что произошло здесь. Мы полагаем, что при первом контакте между человечеством и иной цивилизацией будет существовать небольшая вероятность опасности биологического заражения. Поэтому у нас есть договоренность с бригадой генерала Копперфильда о том, чтобы в таких случаях обмениваться информацией. Трудно объяснимая вспышка неизвестного заболевания может быть указанием на то, что произошел нераспознанный контакт с посланцами внеземных цивилизаций, и что эти посланцы, возможно, находятся среди нас.
— Ну, если мы в данном случае действительно имеем дело с каким‑то внеземным созданием, — проговорил явно сомневающийся в этом Брайс, — то для представителя «высшего» разума оно чертовски кровожадно.
— Я тоже так подумала, — сказала Дженни.
— Нет никаких гарантий того, что существо, обладающее более высоким, чем у нас, интеллектом, обязательно будет миролюбивым и благожелательным к нам, — удивленно поднял брови Айсли.
— Совершенно верно, — подтвердил Аркхэм. — Почему‑то все всегда думают, что пришельцы из других цивилизаций непременно будут обладать знанием, как можно жить в полной гармонии между собой и с представителями других миров. Но, как поется в той старой песенке, не обязательно будет так. В конце концов, на пути эволюции человечество находится гораздо дальше обезьян, но человек как род гораздо более кровожаден, чем самые агрессивные гориллы.
— Возможно, мы когда‑нибудь и встретим такую внеземную цивилизацию, которая окажется дружелюбной и научит нас жить в мире, — сказал Айсли. — Возможно, они передадут нам знания и технологии, которые позволят нам решить все земные проблемы и даже отправиться к звездам. Возможно, когда‑нибудь так и будет.
— Но нельзя исключать альтернативы, — мрачно добавил Аркхэм.

26
Англия, Лондон

Когда в Сноуфилде было одиннадцать часов утра понедельника, в Лондоне тоже был еще понедельник, но уже семь вечера.
Отвратительный дождливый день перешел в отвратительный дождливый вечер. Капли дождя непрерывно барабанили в окно крохотной кухоньки двухкомнатной квартирки Тимоти Флайта, располагавшейся в мансарде.
Профессор стоял перед столом и на разделочной доске готовил себе бутерброд.
Изрядно заправившись за счет Берта Сандлера во время того роскошного завтрака с шампанским, Тимоти потом не пошел обедать — ему просто не хотелось. Пропустил он и послеобеденный чай.
Сегодня у него были занятия с двумя студентами. Одного он натаскивал в искусстве анализа иероглифов, с другим занимался латынью. Сильно переев за завтраком, он во время обоих этих занятий чуть было не заснул. Неудобно. Но, с другой стороны, его ученики платили ему так мало, что навряд ли имели право выражать недовольство, если он — один только раз! — задремал посреди урока.
Профессор уже намазал кусочек хлеба горчицей и теперь клал на него тонкий ломтик вареной ветчины и такой же тонкий лепесток швейцарского сыра. В этот момент он услышал, как внизу, в общем холле их дома с меблированными комнатами, зазвонил телефон. Он даже не подумал о том, что звонить могли ему. Ему редко кто звонил.
Но несколькими мгновениями позже раздался стук в дверь. Это оказался молодой индиец, снимавший комнату на первом этаже. С сильным акцентом он сообщил Тимоти, что его просят к телефону. Очень срочно.
— Срочно? А кто? — спросил Тимоти, спускаясь вслед за индийцем по лестнице. — Он назвал себя?
— Сонд‑леер, — ответил индиец.
Сандлер? Берт Сандлер?
За завтраком они договорились об условиях, на которых профессор подготовит новое издание «Вековечного врага». Это должна быть совершенно новая книга, и написана она должна быть так, чтобы оказаться по вкусу и по силам обычному среднему читателю. После того как его книжка впервые вышла в свет семнадцать лет тому назад, ему несколько раз предлагали изложить в популярной форме его концепцию, объясняющую причины известных из истории случаев массового исчезновения людей. Но тогда ему не нравилась сама идея такого популяризаторства: ему представлялось, что выход научно‑популярного варианта «Вековечного врага» окажется на руку тем, кто бессовестно обвинял его в погоне за сенсациями, в надувательстве и в стремлении нажиться. Однако теперь, по прошествии многих лет, прожитых в нужде, он стал относиться к мысли о таком издании более терпимо. Сейчас бедность Тимоти, с каждым годом все возраставшая, достигла критической черты, и в этих условиях появление Сандлера и предложенный им контракт были просто чудом. Утром они договорились о том, что профессору в счет будущих гонораров будет выплачен аванс в размере пятнадцати тысяч долларов. По текущему обменному курсу это было чуть больше восьми тысяч фунтов стерлингов. Не Бог весть что, конечно, но все же гораздо крупнее тех сумм, которые приходилось получать Тимоти на протяжении уже очень и очень долгого времени. В данный же момент эти деньги вообще представлялись ему несметным богатством.
Спускаясь по узенькой лестнице в холл, туда, где на небольшом столике под скверной репродукцией какой‑то плохой картины стоял телефон, Тимоти был полон беспокойства: не звонит ли Сандлер только затем, чтобы отказаться от достигнутого утром соглашения.
При этой мысли сердце профессора заколотилось с такой силой, что он ощутил почти физическую боль.
— Надеюсь, сэр, новости не доставят вам беспокойства, — произнес молодой индиец.
После чего ушел к себе в комнату и запер за собой дверь.
Флайт взял трубку:
— Да?
— Господи, вы вечерние газеты получаете? — спросил Сандлер. Голос его звучал пронзительно, почти истерично.
«Не пьян ли Сандлер случаем, — подумал Тимоти. — Он что, вот это считает срочным делом?»
Прежде чем Тимоти успел ему ответить, Сандлер продолжал:
— Мне кажется, это случилось! Боже мой, доктор Флайт, мне кажется, это и в самом деле случилось! Есть сообщения в вечерних газетах. И по радио. Подробностей пока мало. Но все выглядит так, что это и в самом деле случилось!
К волнениям профессора по поводу контракта теперь прибавилось еще и непонимание, и все это вместе повергло его в отчаяние.
— Не могли бы вы объяснить, в чем дело, мистер Сандлер?
— Вековечный враг, доктор Флайт. Одно из этих созданий снова объявилось. Только вчера. Напало на какой‑то городок в Калифорнии. Есть погибшие. Большинство исчезли. Сотни людей. Весь городок. Их больше нет.
— Да поможет им Бог, — проговорил Флайт.
— У меня есть приятель в лондонском отделении Ассошиэйтед Пресс, и он прочитал мне последние сообщения, которые к ним поступили, — продолжал Сандлер. — В газетах этого еще не было, я точно знаю. Во‑первых, тамошняя полиция в Калифорнии объявила на вас розыск по всей форме. По‑видимому, кто‑то из жертв был знаком с вашей книгой. Когда на них напали, он заперся в ванной. До него все равно добрались, но он выиграл несколько минут и успел написать на зеркале ваше имя и название вашей книги!
Тимоти был не в состоянии вымолвить ни слова. Хорошо, что рядом с телефоном стоял стул: профессор вдруг почувствовал, что ему совершенно необходимо присесть.
— Власти в Калифорнии не понимают, что происходит. Они не поняли даже того, что «Вековечный враг» — это название книги. И они не знают, какое вы можете иметь ко всему этому отношение. Они полагают, что имело место бактериологическое заражение, или применение нервно‑паралитического газа, или даже контакт с внеземной цивилизацией. Но тот, кто написал ваше имя на зеркале, явно все понял. Как и мы с вами. Все подробности расскажу вам в машине.
— В какой машине? — удивился Тимоти.
— О Боже, совсем забыл: я надеюсь, у вас есть паспорт?
— Гм‑м... да.
— Я сейчас за вами заеду в отвезу вас в аэропорт. Я хочу, чтобы вы отправились в Калифорнию, доктор Флайт.
— Но...
— Прямо сегодня, сейчас. На одном из рейсов есть свободное место. Я его забронировал на ваше имя.
— Но я не могу себе позволить...
— Все расходы оплатит издательство. Пусть это вас не волнует. Вы должны поехать в Сноуфилд. Теперь вам придется писать уже не научно‑популярный вариант «Вековечного врага». Нет, нет. Теперь вы сможете написать всесторонний, гуманный, с полным пониманием всего происшедшего труд о трагедии в Сноуфилде. А в обоснование и подкрепление рассказа о том, что там произошло, вы используете все собранные вами материалы об известных из истории случаях массового исчезновения людей и вашу теорию, объясняющую, почему и как это происходит. Чувствуете, как все будет здорово?
— А удобно ли получится, если я вдруг сейчас сорвусь и полечу туда?
— Что вы хотите сказать? — не понял Сандлер.
— Хорошо ли это? — озабоченно повторил Тимоти. — Не создаст ли это впечатления, будто я просто хочу погреть руки на кошмарной трагедии?
— Послушайте, доктор Флайт, в Сноуфилд съедется сотня энергичных и предприимчивых писак, готовых расталкивать локтями кого угодно, и у каждого из них уже будет в кармане контракт на будущую книгу. Они просто утянут у вас из‑под носа вашу тему. Если вы не напишете о том, что там произошло, то вместо вас это сделает кто‑то другой.
— Но ведь погибли же сотни людей, — проговорил Флайт. От одной мысли об этом ему становилось нехорошо. — Сотни! Это такая боль, такая трагедия...
Колебания профессора явно раздражали Сандлера:
— Ну... хорошо, хорошо. Возможно, вы и правы. Возможно, я еще не вполне осознал весь ужас случившегося. Но не кажется ли вам, что именно поэтому вы, и только вы, и должны написать самую честную и умную книгу об этом? Никто другой кроме вас не сможет вложить в нее ни таких знаний, ни таких чувств и переживаний.
— Ну...
Чувствуя, что Тимоти начинает уже сдаваться, Сандлер произнес:
— Отлично. Укладывайте быстро чемодан. Через полчаса я буду у вас.
Сандлер дал отбой, а Тимоти еще несколько минут продолжал сидеть, не двигаясь, прижимая к уху замолкнувшую трубку. Он был просто потрясен.

* * *

В свете фар такси дождь казался серебристым. Под порывами ветра он падал косо и сверкал, как тысяча нитей блестящей рождественской мишуры. На мостовой он собирался в лужи, напоминающие озера из жидкого серебра.
Водитель им попался лихач. Машину то и дело заносило на мокрых скользких улицах. Тимоти изо всех сил вцепился в закрепленный на дверце машины поручень. Берт Сандлер явно пообещал водителю хорошие чаевые, если он их быстро довезет до аэропорта.
Сидя рядом с профессором, Сандлер говорил:
— В Нью‑Йорке будет пересадка, придется подождать, но недолго. Один из наших сотрудников вас встретит и поможет пройти все формальности и сделать все необходимое. Нью‑йоркской прессе мы ничего сообщать о вашем прилете не будем. А пресс‑конференцию устроим в Сан‑Франциско. Так что когда выйдете там из самолета, будьте готовы к тому, что вас встретит толпа журналистов.
— А нельзя сделать так, чтобы я тихо, не привлекая внимания, добрался до Санта‑Миры, а там кто‑нибудь представил бы меня местным властям? — спросил Тимоти, которому явно пришлась не по душе перспектива пресс‑конференции.
— Нет, нет, ни в коем случае! — воскликнул Сандлер, пришедший в ужас от предложения профессора. — Нам необходима пресс‑конференция. Вы же единственный, кто знает, что там произошло, доктор Флайт. И надо, чтобы все узнали, что вы тот человек, у которого есть ответы. Нам надо начать рекламировать вашу следующую книгу прежде, чем Норман Мейлер отложит в сторону свой очередной опус о Мэрилин Монро и влезет в этот случай обеими ногами!
— Но я же еще даже не начал ничего писать.
— Да знаю я, Господи. Но к тому времени, когда мы ее издадим, спрос на книгу будет феноменальный!
Такси свернуло за угол. Шины завизжали на повороте. Тимоти швырнуло прямо на дверь.
— Наш агент по рекламе встретит вас в Сан‑Франциско у самолета. Он и будет вести пресс‑конференцию, — говорил Сандлер. — Он же как‑то организует ваш переезд в Санта‑Миру. Это довольно далеко, так что, возможно, придется воспользоваться вертолетом.
— Вертолетом?! — переспросил пораженный Тимоти.

* * *

Такси мчалось по глубоким лужам, разбрасывая во все стороны серебристые потоки воды.
Уже был виден впереди аэропорт Хитроу.
С того самого момента, как Тимоти сел в машину, Берт Сандлер говорил не останавливаясь. Вот и сейчас он продолжал:
— И еще одно. Расскажите на пресс‑конференции то, о чем вы говорили мне сегодня утром. Об исчезнувших майя. О трех тысячах пропавших китайских солдат. И особенно постарайтесь припомнить какие‑нибудь случаи массовых исчезновений на территории США — даже те, что произошли до того, как образовались США, возможно, даже в предшествующие геологические эпохи. Американской прессе это понравится. Когда можно протянуть какие‑то нити от вещей общих к конкретным, сегодняшним, известным, это всегда помогает. Было какое‑нибудь британское поселение в Америке, которое бы исчезло без следа?
— Было. Поселение на Руанук‑Айленд.
— Обязательно скажите об этом.
— Но я не могу утверждать категорически, что исчезновение жителей этого поселения связано с вековечным врагом.
— Но в принципе такая связь могла бы быть?
Фанатик своего предмета, Тимоти наконец‑то получил возможность отвлечься от самоубийственной манеры езды, избранной их водителем:
— Когда английская экспедиция, финансировавшаяся сэром Вальтером Рейли, вернулась в марте 1590 года в поселение Руанук, она обнаружила, что все жители куда‑то исчезли. Сто двадцать человек пропали без следа. Высказывалось огромное количество предположений относительно того, какая судьба могла их постигнуть. Например, широко распространилось убеждение, что жители Руанука оказались жертвами одного из индейских племен, обитавшего неподалеку. Колонисты в явной спешке нацарапали название этого племени на коре дерева — это было единственное послание, которое они успели оставить. Но индейцы клялись, что не знают, куда и почему исчезли поселенцы. И это было очень миролюбивое племя. Совсем невоинственное. Поначалу они даже помогали колонистам там обосноваться. А кроме того, в самом поселении не было никаких признаков, указывающих на то, что тут произошло нападение. Не нашли ни одного трупа. Никаких костей или могил. Так что, как видите, даже самое общепризнанное объяснение рождало больше вопросов, чем давало ответов.
Такси сделало еще один лихой поворот и резко затормозило, чтобы избежать столкновения с грузовиком.
Но теперь Тимоти уже почти не обращал внимания на лихачество водителя. Он продолжал свой рассказ:
— Я подумал, что название племени, которое колонисты нацарапали на коре дерева — кроатонцы, — возможно, было не указанием на виновников, а имело другой смысл. Возможно, оно означало, что кроатонцы знали, что там произошло. Я перечитал статьи британских исследователей в нескольких журналах, тех, кто впоследствии говорил с кроатонцами об исчезновении поселения; и есть свидетельства того, что индейцы и вправду кое‑что знали о причинах случившегося. Или, по крайней мере, полагали, что знают. Но когда они пытались объяснить это белому человеку, их рассказы не воспринимались всерьез. Кроатонцы говорили, что одновременно с исчезновением поселения в окрестных лесах и полях, где охотилось это племя, почти исчезли звери и птицы. Численность практически всех видов диких животных очень резко сократилась, притом сразу, одномоментно. Несколько более наблюдательных и вдумчивых исследователей отмстили, что индейцы рассказывали об этом с суеверным ужасом. Что у них было свое объяснение исчезновения колонистов. Связанное с религией. Но, к сожалению, тех белых, кто говорил с индейцами об этом случае, не интересовали суеверия кроатонцев, и потому исследователи не углублялись в эту тему.
— Как я понимаю, вы, наверное, занялись изучением религии кроатонцев? — спросил Берт Сандлер.
— Да, — ответил Тимоти. — Это оказалось очень непростым делом, так как племя вымерло много лет тому назад. Но я установил, что кроатонцы были спиритуалистами. Они верили, что душа человека не умирает и остается бродить по земле даже после смерти тела. Они считали, что существуют «высшие духи» — воплощенные в основных силах природы: в ветре, земле, огне, воде и так далее. А самое главное — и к нам это имеет прямое отношение, — они были убеждены в существовании злого духа как источника всего зла. Это соответствует христианскому понятию Сатаны. Я забыл точное индейское слово, которым обозначался этот злой дух, но оно переводится примерно так: «Тот, Кто Может Быть Всем, Но Сам Ничто».
— Боже, — проговорил Сандлер. — Отличное описание вековечного врага.
— Истины иногда скрываются в предрассудках и суевериях. Кроатонцы считали, что Тот, Кто Может Быть Всем, Но Сам Ничто пожрал и колонистов, и диких зверей и птиц. Поэтому... хотя я и не могу категорически утверждать, что исчезновение поселения на Руанук‑Айленд как‑то связано с вековечным врагом, мне все же кажется — есть достаточно оснований изучить возможность этого.
— Потрясающе! — произнес Сандлер. — Обязательно расскажите обо всем этом на пресс‑конференции в Сан‑Франциско. Точно так же, как рассказали сейчас мне.
Такси завизжало тормозами и остановилось у входа в здание аэропорта.
Берт Сандлер сунул водителю в руку несколько пятифунтовых банкнот и взглянул на часы:
— Доктор Флайт, давайте поторопимся!

* * *

Сидя у окна, Тимоти Флайт смотрел, как огни города скрываются внизу, под густыми тучами. Прорезая пелену дождя, самолет круто набирал высоту. Вскоре он был уже выше облаков, ливень и непогода остались внизу, а вверху было теперь совершенно чистое небо. Лунный свет отражался от вспененных облаков, и ночь за бортом самолета была наполнена мягким, внушающим суеверный страх свечением.
Погасла табличка: «Застегнуть привязные ремни».
Тимоти расстегнул ремень, но облегчения это не принесло. В голове у него вскипали и клубились мысли — точь‑в‑точь как грозовые облака внизу.
Прошла стюардесса, предлагая напитки. Он попросил себе виски.
Его теперешнее состояние было похоже на состояние сжатой пружины. Вся его жизнь изменилась практически мгновенно. За один сегодняшний день он пережил и перечувствовал больше, чем за весь последний год.
Напряжение, в котором он сейчас пребывал, нельзя было назвать неприятным. Он был более чем счастлив, получив возможность стряхнуть с себя скуку и тоску серой повседневности; он вступал в новую, лучшую жизнь с такой же готовностью и быстротой, с какой надевал бы новый костюм. Конечно, ввязываясь в это новое публичное изложение своих гипотез и предположений, он рисковал показаться смешным, снова навлечь на себя все прежние нападки и обвинения. Но был и какой‑то шанс на то, что теперь ему наконец‑то удастся доказать собственную правоту, самоутвердиться.
Принесли виски, он выпил, попросил еще. Постепенно внутреннее напряжение отпускало его.
За бортом самолета, насколько мог видеть глаз, была лишь ночная мгла.

27
Побег

Через зарешеченное окно камеры предварительного заключения Флетчеру Кейлу была хорошо видна улица. Все утро он наблюдал за тем, как возле здания полиции скапливались репортеры. Видимо, произошло что‑то действительно из ряда вон выходящее.
Некоторые заключенные обменивались новостями, передавая их от камеры к камере, но ни один из них не желал общаться с Кейлом.
Все другие арестанты ненавидели его. Насмехались над ним, оскорбляли, обзывали детоубийцей. Даже в тюрьме существовало свое деление на социальные классы; и на этой иерархической лестнице детоубийцы занимали самую последнюю, нижнюю ступеньку.
Это было почти смешно. Даже угонщики машин, воры, грабители, взломщики и растратчики испытывали потребность в том, чтобы чувствовать себя выше кого‑то. И потому поносили и преследовали тех, кто убил или искалечил ребенка, что каким‑то необъяснимым образом позволяло им ощущать себя в сравнении с детоубийцей чуть ли не священниками и кардиналами.
Идиоты. Кейл презирал их.
Он никого не спрашивал о том, что произошло в городе. Он не даст им понять, что попытка подвергнуть его остракизму удалась. Не доставит им этого удовольствия.
Он вытянулся на койке и принялся мечтать о той великолепной судьбе, которая его ждет: слава, власть, богатство...
В половине двенадцатого, когда за ним пришли, чтобы доставить в суд, где ему должно было быть предъявлено обвинение в двух убийствах, он все еще валялся на койке. Полицейский, стоявший на посту возле камер, отпер дверь. Другой полицейский — седой и толстопузый помощник шерифа — вошел в камеру и надел на Кейла наручники.
— Сегодня у нас не хватает людей, — сказал он Кейлу, — поэтому мне придется везти тебя одному. Но не думай, что тебе удастся удрать. Не бери эту дурью мысль в голову и даже не пробуй. Ты в наручниках, а у меня револьвер. И ничто не доставит мне большего удовольствия, как прострелить тебе задницу.
В глазах и полицейского, и охранника читалась ненависть вперемешку с отвращением.
Наконец‑то до Кейла дошло, что весь остаток своей жизни он вполне может провести в тюрьме. К собственному удивлению, когда его выводили из камеры, он вдруг заплакал.
Другие арестанты свистели ему вслед, что‑то выкрикивали и обзывали его последними словами.
Толстопузый полицейский подтолкнул его кулаком под ребра: «Пошевеливайся!»
На ослабевших вдруг ногах, шатаясь, Кейл пробрел по коридору, миновал решетку, закрывавшую вход в ту часть помещения, где находились камеры, — ее отодвинули в сторону, чтобы пропустить Кейла и сопровождавших его полицейских, — и вышел в холл. Охранник остался возле решетки, а полицейский снова кулаком подтолкнул Кейла в сторону лифтов. Он вообще пинал его слишком часто и чересчур сильно, даже когда в этом не было никакой необходимости, и чувство жалости к самому себе у Кейла начинало постепенно вытесняться гневом.
В маленьком, медленно ползущем вниз лифте Кейл внезапно понял, что полицейский не видит никакой угрозы в арестанте, которого сопровождает, не ждет с его стороны никакого подвоха. Эмоциональный срыв Кейла вызвал у полицейского только презрение, неприязнь и желание побыстрее покончить с порученным ему делом.
К тому моменту, когда двери лифта открылись, в Кейле произошла внутренняя перемена. Он продолжал негромко всхлипывать, но слезы, катившиеся у него из глаз, были уже неискренними, и дрожал он теперь уже от возбуждения, а не от отчаяния.
Они миновали еще один пост. Здесь полицейский показал какие‑то бумаги часовому, который называл его Джо. Часовой смотрел на Кейла с нескрываемым отвращением.
Кейл отвернулся в сторону, как будто ему было стыдно. И продолжал плакать.
Потом он и Джо оказались на улице и стали пересекать большую стоянку, направляясь к ряду выстроившихся вдоль забора бело‑зеленых полицейских машин. День был теплый и солнечный.
Кейл продолжал плакать и делал вид, будто его не держат ноги. Он ссутулился, нагнул голову вниз. Равнодушно шаркая, он брел вперед так, словно был уже вконец сломленным, разбитым человеком.
Кроме него и сопровождавшего его полицейского на стоянке никого не было. Они были только вдвоем. Отлично.
Пока они шли к машинам, Кейл выбирал подходящий момент, когда можно будет начинать действовать. Поначалу ему казалось, что такой момент вообще не настанет.
Но вот Джо толчком заставил его встать возле машины и наполовину отвернулся, чтобы отпереть дверцу — и в этот момент Кейл и нанес свой удар. Он бросился на полицейского, когда тот вставлял ключ в замок дверцы. Полицейский от неожиданности выдохнул и замахнулся на Кейла кулаком. Но было уже поздно. Кейл уклонился от удара и изо всех сил пригвоздил полицейского к машине. Дверная ручка вонзилась ему в спину у основания позвоночника, и лицо Джо побелело от боли. Ключи выскользнули у него из руки, но, пока они падали, полицейский попытался той же рукой вытащить револьвер из кобуры.
Кейл понимал, что в наручниках он не сможет вырвать у полицейского револьвер. Стоит тому вытащить оружие, и Кейл проиграл.
Поэтому он потянулся к горлу полицейского. Он изо всех сил вцепился в него зубами и почувствовал, как хлынула кровь. Он вцепился снова, вгрызаясь, как собака, все глубже и глубже в уже нанесенную рану, и снова, и снова. Полицейский попробовал закричать, но у него получился только булькающий хрип, который никто не услышал. Револьвер выпал и из кобуры, и из сведенной судорогой руки полицейского. Кейл и Джо тяжело упали на землю, Кейл оказался наверху. Полицейский снова попытался закричать, и Кейл сильно заехал коленом ему в пах. Из горла полицейского пульсирующими волнами хлестала кровь.
— Сволочь! — прохрипел Кейл.
Глаза Джо остановились, поток крови постепенно затих. Все было кончено.
Кейл никогда в жизни еще не чувствовал себя таким сильным, всемогущим, таким живым.
Он огляделся по сторонам. На стоянке по‑прежнему никого не было видно.
Он дотянулся до связки ключей и стал по очереди пробовать их, пока наконец не открыл наручники. Сбросив наручники, он зашвырнул их под машину.
Мертвого полицейского он тоже закатил под машину, чтобы его не было видно.
Потом вытер рукавом себе лицо. Рубашка его была забрызгана кровью. Но тут уж ничего не поделаешь. Как некуда было деться и от того факта, что одет он в грубошерстную, похожую на мешок синюю тюремную куртку, брезентовые штаны и резиновые ботинки без шнурков, скорее похожие на галоши.
Чувствуя, что один его вид способен у кого угодно вызвать подозрение, он торопливо прошел вдоль забора и через открытые ворота вышел со стоянки. Перейдя через дорогу, попал на другую стоянку, что находилась позади большого двухэтажного многоквартирного дома. Он быстро скользнул взглядом по окнам, надеясь, что никто его сейчас не видит.
На стоянке было около двадцати машин. У ярко‑желтого «датсуна» ключи зажигания торчали в замке. Он сел за руль, тихо прикрыл за собой дверцу и облегченно вздохнул. Никто не заметил его исчезновения, и у него теперь была машина.
Сверху, на приборной доске стояла коробка «клинекса». Поплевав на бумажные салфетки, он старательно оттер лицо от крови. Потом взглянул на свое отражение в зеркале заднего вида — и удовлетворенно усмехнулся.

28
Осмотр городка

Пока бригада генерала Копперфильда проводила в своих передвижных лабораториях вскрытия и анализы, Брайс Хэммонд сформировал две поисковые группы и начал обход и осмотр всех домов и зданий Сноуфилда. Первую такую группу возглавил Фрэнк Отри, и с ней — в качестве наблюдателя от службы слежения за космосом — отправился майор Айсли. Капитан Аркхэм присоединился в таком же качестве ко второй группе, которой командовал сам Брайс. Они осматривали дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей, никогда не удаляясь друг от друга дальше чем на одно здание и непрерывно поддерживая связь при помощи переговорных устройств.
Дженни пошла вместе с группой Брайса. Она знала всех жителей Сноуфилда и потому лучше любого другого могла бы опознать погибших, если найдут новые трупы. В большинстве случаев она могла также назвать всех, кто жил в том или ином доме — а такая информация была необходима, чтобы составить список пропавших.
Дженни очень не хотелось, чтобы Лизе пришлось снова лицезреть эти жуткие сцены — но она не могла отказать полицейским в помощи. Не могла она и оставить сестру в гостинице. Особенно после того, что произошло с Харкером. И с Веласкезом. Однако сейчас, пока они переходили от одного дома к другому, тщательно осматривая каждую комнату, каждое помещение, девочка неплохо справлялась с эмоциями и держалась молодцом. Она доказывала старшей сестре, что способна контролировать себя, и Дженни внутренне все больше ею гордилась.
Поначалу они не находили трупов погибших людей. В самых первых жилых домах и других зданиях, которые они осмотрели, никого не было. В нескольких домах стояли столы, накрытые к воскресному ужину. В других ванны были наполнены водой, сейчас уже остывшей. Кое‑где все еще работали телевизоры, перед которыми никто не сидел.
В одном из домов на кухне они обнаружили включенную электрическую плиту, на которой в трех кастрюлях что‑то готовилось. Вода из кастрюль давно уже испарилась, содержимое высохло, сгорело и обуглилось, и установить, что было в этих кастрюлях изначально, теперь было уже невозможно. Сами кастрюли, сделанные из нержавеющей стали, пришли в полную негодность. Они почернели и снаружи, и внутри, обрели синевато‑черный отлив, их пластмассовые ручки размягчились и частично оплавились. Весь дом провонял каким‑то едким, неприятным запахом: Дженни никогда раньше не доводилось сталкиваться с подобной вонью.
Брайс выключил конфорки:
— Просто чудо, что не сгорел весь дом.
— Если бы плита была газовая, наверное, сгорел бы, — ответила Дженни.
Над плитой с кастрюлями была устроена вытяжка, тоже сделанная из нержавейки, с установленным в ней вентилятором. По‑видимому, когда содержимое кастрюль высохло и загорелось, эта вытяжка оттянула пламя на себя и не дала ему распространиться на окружающие предметы, да и горело то, что оставалось в кастрюлях, скорее всего, недолго и несильно.
Когда они снова вышли на улицу, то все — за исключением облаченного в защитный костюм капитана Аркхэма — глубоко вздохнули и постояли несколько минут, с удовольствием дыша чистым горным воздухом. Всем им надо было прочистить легкие от той зловонной гадости, которой они надышались.
В следующем доме они обнаружили первый за этот день труп. Это был Джон Фарли, владелец «Горкой таверны», работавшей обычно только в период лыжного сезона. Ему было уже за сорок, он был видный мужчина, всегда заметный и выделявшийся в любом окружении: с темными волосами, в которых уже проглянула седина, с большим носом и крупным ртом, часто улыбавшийся открытой, необычайно располагающей улыбкой. Сейчас он весь посинел и вздулся, одежда на распухшем теле натянулась, а глаза вылезали из орбит.
Фарли сидел за маленьким столиком в углу просторной кухни. Перед ним стояла почти полная тарелка: макароны с сыром с фрикадельками. Стоял стакан, наполненный красным вином. Рядом с тарелкой лежал раскрытый журнал. Фарли сидел, выпрямившись на стуле. Одна рука лежала у него на колене, раскрытой ладонью вверх. Другая была на столе, и в ней был зажат ломоть хлеба. Рот у Фарли был приоткрыт, и в зубах его застрял кусочек хлеба. Фарли умер, жуя: челюстные мускулы у него так и остались напряженными.
— О Господи, — проговорил Тал, — он даже не успел ни проглотить, ни выплюнуть. Должно быть, смерть наступила мгновенно.
— И он не видел ее приближения, — добавил Брайс. — Посмотрите на его лицо. На нем нет выражения ни ужаса, ни удивления, ни шока, как у большинства других.
— Чего я не могу понять, — проговорила Дженни, глядя на напряженные челюсти погибшего, — так это того, почему после смерти совсем не наступает расслабление мускулов. Очень странно.

* * *

В церкви Божьей Матери на Горе лучи солнца пробивались через витражные окна, набранные из стекла преимущественно различных оттенков синего и зеленого тонов. Сотни зайчиков — бледно‑голубых, голубовато‑фиолетовых, густо‑синих, небесно‑голубых, изумрудно‑зеленых — лежали на полированных деревянных скамьях, в проходах между ними, на стенах церкви.
Как будто под водой, подумал Горди Брогэн, входя вслед за Фрэнком Отри в столь необычно и прекрасно освещенный неф церкви.
Сразу же за нартексом поток малинового света расплескивался по белой мраморной купели, заполненной святой водой. Здесь солнце проникало через витражное изображение Христа, прямо через его кровоточащее сердце, и отбрасывало багровые лучи в воду, блестевшую в светлой мраморной чаше. Этот малиновый цвет как бы символизировал кровь Христа.
Из пяти человек, что входили в состав группы осмотра, только Горди был католиком. Он обмакнул два пальца в святую воду, перекрестился и преклонил колени.
В церкви было торжественно и тихо.
В воздухе висел приятный аромат благовоний.
Молящихся не было, на скамьях никто не сидел. Поначалу им показалось, что в церкви вообще никого нет.
Потом Горди внимательнее посмотрел в сторону алтаря и чуть не задохнулся.
Фрэнк тоже увидел то, что там было. «О Господи!» — выговорил он.
В отличие от остальной части церкви, алтарь скрывался в тени. Именно поэтому вошедшие не сразу разглядели ту ужасную и святотатственную картину, которую только теперь заметили. Свечи в алтаре догорели до конца и давно уже погасли.
По мере того как члены группы медленно подходили по центральному проходу ближе и ближе, им все виднее становилось большое, в натуральную величину распятие, возвышавшееся в центральной части над алтарем. Это был деревянный крест с закрепленной на нем гипсовой фигурой Христа, очень тщательно, во всех малейших деталях, выполненной и от руки раскрашенной. Но сейчас изображение Господа было почти полностью закрыто другой фигурой, висевшей впереди Христа. Эта фигура была уже настоящей, а не гипсовой. Это был священник в сутане, прибитый гвоздями к кресту.
Два мальчика, церковные служки, склонились перед алтарем на коленях. Они были мертвы, их тела посинели и раздулись.
Кожа священника уже потемнела, на ней были и другие признаки начавшегося разложения. Тело его очень отличалось от тел других погибших, найденных ими здесь. Оно выглядело так, как и должен выглядеть труп, пролежавший почти сутки.
Фрэнк Отри, майор Айсли и двое полицейских прошли через отделяющие алтарную часть перила‑ограждения и вошли в алтарь.
Горди был не в силах последовать за ними. Он был слишком потрясен и, чтобы не упасть, должен был сесть на переднюю скамью.
Осмотрев алтарь и заглянув через дверь в ризницу, Фрэнк вызвал по переговорному устройству Брайса Хэммонда, находившегося в соседнем здании.
— Шериф, здесь в церкви трое. Нам нужна доктор Пэйдж, чтобы установить их личности. Но тут особенно мерзкая картина, так что пусть лучше Лиза останется с парой ребят у входа.
— Сейчас подойдем, — ответил шериф.
Фрэнк вышел из алтаря, прошел через ограждение и сел рядом с Горди. В одной руке он держал переговорное устройство, в другой — револьвер.
— Ты же ведь католик?
— Да.
— Тяжело тебе смотреть на все это.
— Ничего, сейчас пройдет, — ответил Горди. — Но ты не католик, тебе, конечно, легче.
— Ты знал священника?
— По‑моему, его звали отец Каллагэн. Но я ходил не в эту церковь. Я хожу в церковь Святого Андрея, ту, которая в Санта‑Мире.
Фрэнк положил переговорное устройство на скамью и поскреб подбородок.
— Судя по всему, что мы видели до сих пор, городок подвергся нападению вчера вечером, незадолго до того, как сюда приехали доктор и Лиза. Но вот то, что произошло здесь... Если эти трое погибли сегодня утром, во время литургии...
— Это могло быть благословение, — ответил Горди. — Во время Благословения, а не литургии.
— Благословения?
— Благословение святого причастия. Воскресная вечерняя служба.
— А‑а. Ну что ж, тогда это совпадает по времени со всеми остальными. — Он оглядел пустые скамьи. — Интересно, а где же прихожане? Почему в церкви только священник и алтарные служки?
— На эту службу всегда приходит не так уж много народу, — ответил Горди. — Возможно, было всего два‑три человека. Но оно их сожрало.
— Тогда почему же оно не сожрало всех?
Горди не ответил.
— Зачем ему понадобилось вытворять такие вот художества? — продолжал допытываться Фрэнк.
— Чтобы посмеяться над нами. Поиздеваться. Чтобы лишить нас надежды, — с печалью в голосе произнес Горди.
Фрэнк уставился на него, не понимая.
— Возможно, кто‑нибудь из нас надеется, что Господь поможет нам выбраться отсюда живыми, — пояснил Горди. — Быть может, большинство из нас разделяют эту надежду. Я, например, молюсь почти непрерывно с тех пор, как мы сюда приехали. Может быть, и ты тоже. Оно понимает, что мы будем вести себя именно так. Оно знало, что мы обратимся к Богу за помощью. И таким вот образом оно дает нам понять, что Бог нам не поможет. Или же, по крайней мере, оно хочет, чтобы мы так думали. Потому что это для него естественно: возбуждать сомнения в Господе. Оно всегда действует именно так.
— Ты говоришь так, как будто точно знаешь, с кем мы тут сталкиваемся, — проговорил Фрэнк.
— Может быть, и знаю, — ответил Горди. Он посмотрел на распятого священника, потом опять повернулся к Фрэнку:
— А что, сам ты не знаешь? Неужели ты еще не понял, Фрэнк?

* * *

Выйдя из церкви и повернув за угол на поперечную улицу, они увидели две разбитые машины.
«Кадиллак‑севилль» влетел на лужайку перед домом приходского священника, снес попавшиеся ему на дороге кусты и въехал в столб крыльца на углу дома. Столб был почти перебит пополам, крыша крыльца накренилась набок.
Тал Уитмен заглянул через боковое стекло в машину.
— Там за рулем женщина.
— Мертвая? — спросил Брайс.
— Да. Но не в результате столкновения.
Дженни, стоявшая с другой стороны машины, попыталась открыть дверцу водителя. Но она оказалась заперта. Все дверцы машины были заперты изнутри, все стекла подняты вверх до самого упора.
Однако находившаяся за рулем женщина — это была Эдна Гоуэр, Дженни ее знала, — выглядела точно так же, как и все трупы, которые они видели раньше. Потемневшая, посиневшая, распухшая. На ее искаженном лице как бы застыл вопль ужаса.
— Кто и как смог до нее там добраться и убить ее? — удивленно подумал Тал, не заметив, как произнес это вслух.
— А вспомни запертую ванную в гостинице «При свечах», — сказал Брайс.
— И забаррикадированную комнату в доме Оксли, — добавила Дженни.
— Это почти аргумент в пользу того объяснения, которое предлагает генерал: что это был нервно‑паралитический газ, — проговорил капитан Аркхэм.
После чего капитан отстегнул миниатюрный счетчик Гейгера, закрепленный у него на поясе, и тщательно исследовал с его помощью всю машину. Выяснилось, однако, что находившуюся внутри машины женщину убила вовсе не радиация.
Вторую разбитую машину они обнаружили примерно в квартале от дома священника. Это был перламутрово‑белый «линкс». На мостовой позади него остались черные следы от шин. «Линкс» стоял поперек улицы, под некоторым углом к тротуару, загораживая проезд. Передком он воткнулся в бок стоявшему у тротуара желтому «шевроле»‑фургону. Но значительных повреждений на обеих машинах не было: «линкс» успел затормозить и к моменту удара уже почти остановился.
За рулем сидел мужчина среднего возраста с пышными густыми усами. Одет он был в джинсы и безрукавку. Дженни узнала его. Это был Марти Сусман. Последние шесть лет он был в Сноуфилде главой городской администрации. Обаятельный и прямой Марти Сусман. Сейчас он был мертв. И причина смерти тоже явно никак не была связана со столкновением.
Дверцы «линкса» были заперты изнутри, стекла подняты до упора — все так же, как и на том «кадиллаке».
— Такое впечатление, что они оба пытались от кого‑то или чего‑то убежать, — сказала Дженни.
— Возможно, — сказал Тал. — А может быть, ехали куда‑то по делам или просто отправились прокатиться в тот момент, когда произошло нападение. Но если они действительно пытались убежать, то их остановил кто‑то очень сильный, раз он смог сделать это прямо на улице, на ходу.
— В воскресенье было тепло. Тепло, но не жарко, — проговорил Брайс. — Не настолько жарко, чтобы ездить, закрыв стекла и включив кондиционер. Это был денек из тех, когда большинство людей, наоборот, предпочитает опустить стекла и наслаждаться свежим воздухом. Поэтому мне кажется, что после того, как что‑то заставило их остановиться, они подняли стекла в машинах и заперлись изнутри, чтобы не дать никому забраться в машину.
— Но оно все равно забралось, — сказала Дженни.
Оно.

* * *

Нед и Сью Мэри Бишоффы были владельцами очаровательного, построенного в тюдоровском стиле дома, уютно разместившегося на двойного размера участке прямо среди огромных сосен. Жили они здесь вместе с двумя сыновьями. Восьмилетний Ли Бишофф уже умел удивительно хорошо играть на пианино — даже несмотря на то, что руки у него были еще маленькие, — и как‑то раз сказал Дженни, что когда он вырастет, то станет новый Стиви Уандером, «только не слепым». Шестилетний Терри был точной внешней копией Проказника Денниса с популярных карикатур, но только чернокожим и с очень добрым характером.
Нед был преуспевающим художником. Его картины продавались по шесть‑семь тысяч долларов каждая, а выпускаемые ограниченным тиражом авторские оттиски гравюр шли по четыреста‑пятьсот долларов за штуку.
Нед был постоянным пациентом Дженни. Хотя ему было всего тридцать два года и он уже добился успеха в жизни, он страдал язвой, от которой его и лечила Дженни.
Теперь язва не будет его больше беспокоить. Он лежал на полу своей мастерской, прямо перед мольбертом, мертвый.
Сью Мэри была на кухне. Как Хильду Бек, экономку Дженни, и как многих других в городке, смерть настигла Сью Мэри в тот момент, когда она готовила ужин. При жизни она была красивой и милой женщиной. Теперь она выглядела иначе.
Обоих мальчиков они нашли в детской.
Для ребят это была прекрасная комната: большая, просторная, с расположенными друг над другом детскими кроватками. Многочисленные полки были забиты детскими книжками. На стенах висели картины и рисунки Неда, изображавшие причудливые фантастические сцены, так непохожие на те произведения, благодаря которым он приобрел известность: свинья в смокинге, танцующая с одетой в вечернее платье коровой; пульт управления космического корабля, около которого в креслах сидят космонавты‑жабы; мрачный, но по‑своему очаровательный вид школьной площадки для игр ночью: все залито светом полной луны, детей на площадке нет, и только на качелях вовсю с удовольствием раскачивается огромный, жуткого вида оборотень.
Мальчиков они нашли в углу комнаты, под горой игрушек. Младший, Терри, был позади старшего, Ли, который, видимо, предпринял безуспешную попытку защитить младшего братишку. Глаза у обоих были навыкате, и их мертвый взгляд был устремлен перед собой, как будто они все еще видели то, что так напугало их вчера, прежде чем убить. Мускулы у Ли все еще оставались напряженными, и потому руки у него замерли в том положении, в каком они были в самые последние мгновения его жизни: поднятые и скрещенные перед собой, с растопыренными пальцами, как будто он защищался или пытался укрыться от ударов.
Брайс опустился перед детьми на колени. Дрожащей рукой он дотронулся до лица Ли, будто не веря, что мальчик и вправду мертв.
Дженни тоже опустилась на колени рядом с ним.
— Да, это сыновья Бишоффов, — произнесла она, не в силах справиться с задрожавшим голосом. — Так что вся семья была дома.
По щекам Брайса бежали слезы.
Дженни попыталась вспомнить, сколько лет его собственному сыну. Семь или восемь? Он должен быть примерно того же возраста, что и Ли Бишофф. Маленький Тимми Хэммонд лежал сейчас в глубокой коме в больнице Санта‑Миры, и его состояние было таким же, что и год назад. Он превратился почти в растение. Но все же даже это было лучше, чем такая вот смерть. Все что угодно лучше, чем это.
Но вот слезы Брайса высохли.
— Я их достану, — проговорил он, и в голосе его звучала ярость. — Чьих бы рук дело это ни оказалось... Я их заставлю заплатить за это.
Дженни еще никогда не приходилось сталкиваться с такими людьми. В Брайсе соединялись мужественность, немалая физическая сила, целеустремленность и воля, но ему были не чужды также и доброта, и нежность.
Ей захотелось обнять его. И чтобы он обнял ее в ответ.
Но, как всегда, она следила за собой и не любила выставлять напоказ свои чувства. Будь она такой же открытой и непосредственной, как Брайс, у нее никогда бы не произошло молчаливое отчуждение от матери. Но она не была открытым человеком, или пока еще не была, хотела бы им стать. И потому в ответ на его яростное обещание разделаться с убийцей детей Бишоффов она возразила:
— А что, если их убил не человек? Не только в людях есть зло. Оно есть и в природе. Сколь разрушительно и слепо, например, землетрясение. Или зло рака, не разбирающее, кто его жертва. Убийцей, который действовал здесь, может оказаться нечто такое, что, возможно, и поставило перед собой цели убивать. Нечто отдаленное от наших представлений. Такое, что невозможно будет привлечь к ответственности, отдать под суд. Возможно даже, что у него иная природа, нежели у человека. Что тогда?
— Кто бы или что бы это ни было, черт побери, я до него доберусь. И я с ним разделаюсь. Я его заставлю заплатить за все, что он тут натворил, — упрямо повторил Брайс.

* * *

Выйдя из католической церкви, группа Фрэнка Отри осмотрела три следующих дома, но никого в них не обнаружила. Четвертый дом, однако, не был пустым. Тут они нашли Венделла Халбертсона, учителя средней школы, который работал в Санта‑Мире, но жить предпочел в горах, в доме, что когда‑то принадлежал его матери. Халбертсон преподавал английский язык, и Горди учился у него всего пять лет тому назад. Труп учителя не был посиневшим и раздувшимся, как остальные: Халбертсон сам покончил с собой. В углу спальни, куда его, по‑видимому, загнали, он вставил себе в рот ствол пистолета тридцать второго калибра и нажал на курок. Смерть от собственной руки явно показалась ему более предпочтительной по сравнению с тем, что оно собиралось с ним сделать.

* * *

Выйдя из дома Бишоффов, Брайс со своей группой осмотрели еще несколько домов, но ни в одном из них не нашли новых трупов. Только в пятом доме они обнаружили пожилую супружескую пару, которая, спасаясь от убийцы, заперлась в ванной комнате. Ее тело лежало в ванне, его — бесформенной грудой на полу.
— Они были моими пациентами, — сказала Дженни. — Это Ник и Мелина Папандракис.
Тал внес их имена в список погибших.
Как и супруги Орднэй в гостинице «При свечах», Ник Папандракис тоже попытался оставить надпись, которая бы указывала на убийцу. Он воспользовался йодом из аптечки, чтобы с его помощью написать что‑то на стене. Но не успел закончить даже одно слово. На стене видны были только две буквы и начало третьей:
PRC
— Кто‑нибудь может сообразить, что он хотел написать? — спросил Брайс.
Каждый по очереди протиснулся в ванную, переступил через труп Ника Папандракиса и долго всматривался в оранжево‑коричневые буквы на стене. Но вспышка вдохновения так никого и не посетила.

* * *

Пули.
В следующем доме, что стоял рядом с домом Папандракисов, весь пол в кухне был покрыт стреляными пулями. Не целыми патронами. А десятками стреляных пуль, без гильз.
Поскольку стреляных гильз здесь не было, можно было сделать заключение, что стреляли не тут. Не было на кухне и характерного запаха сгоревшего пороха. Не было и следов от пуль ни в стенах, ни в мебели.
Просто весь пол был усеян пулями, как будто над ним прошел таинственный пулевой дождь.
Фрэнк Отри зачерпнул в ладонь целую пригоршню кусочков серого металла. Он не был специалистом по баллистике, но, как ни странно, ни одна из пуль не была серьезно деформирована или разбита на осколки, и Фрэнк без труда установил, что выпущены они из разного оружия. Большая часть пуль — многие десятки их — были того типа и калибра, что применяются для автоматов, которыми были вооружены солдаты из взвода охраны бригады генерала Копперфильда.
«Неужели же это пули из автомата сержанта Харкера, — подумал Фрэнк. — Те самые пули, которые он выпустил в своего убийцу в холодильной камере супермаркета Гилмартина?»
Фрэнк озадаченно нахмурился.
Он бросил те пули, что держал в ладони, и они застучали по полу, потом нагнулся и подобрал с пола несколько других. Здесь были пули двадцать второго калибра, тридцать второго, снова двадцать второго, тридцать восьмого. Было даже довольно много охотничьей дроби.
Он выискал единственную пулю сорок пятого калибра и принялся рассматривать ее с особым интересом. Это была пуля от того самого типа патронов, какими был заряжен и его револьвер.
Горди Брогэн присел на корточки рядом с ним.
Фрэнк не взглянул на Горди. Он продолжал внимательнейшим образом разглядывать пулю и явно ловил ускользающую, но зловещую мысль.
Горди подобрал с пола несколько пуль:
— Они же совсем не деформированы!
Фрэнк кивнул.
— Они должны были во что‑то попасть, — продолжал Горди, — а значит, они должны быть деформированы. Хотя бы некоторые из них. — Он помолчал немного, потом спросил:
— Слушай, да ты где витаешь? О чем ты думаешь?
— О Поле Хендерсоне, — Фрэнк поднес под нос Горди пулю сорок пятого калибра. — Вчера вечером в полицейском участке Пол выпустил три такие пули.
— В своего убийцу.
— Ага.
— Ну так что?
— Ну так вот, у меня есть дикое предчувствие, что если мы попросим лабораторию провести баллистическую экспертизу, то выяснится, что эта пуля выпущена из револьвера Пола.
Горди моргал, не вполне понимая, куда он клонит.
— А еще мне кажется, — продолжал Фрэнк, — что если мы переберем все пули, которые валяются тут на полу, то найдем еще две точно такие же, как эта. Заметь, не еще одну. И не еще три. А именно еще две с точно такими же царапинами, как и на этой.
— Ты хочешь сказать... это те самые три пули, которые выпустил вчера вечером Пол?
— Ага.
— Но как они попали оттуда сюда?
Вместо ответа Фрэнк выпрямился и нажал кнопку переговорного устройства:
— Шериф?
Из маленького динамика тут же послышался решительный голос Брайса Хэммонда:
— В чем дело, Фрэнк?
— Мы все еще в доме Шеффилдов. По‑моему, вам стоит сюда подойти. Здесь есть кое‑что для вас интересное.
— Новые трупы?
— Нет, сэр. Э‑э... нечто странное.
— Сейчас придем, — ответил шериф.
Выключив радио, Фрэнк сказал, обращаясь к Горди:
— Мне представляется, что... совсем недавно, где‑то на протяжении последних двух часов, уже после того как сержант Харкер пропал из магазина Гилмартина, оно было здесь, в этой самой комнате. И тут оно избавилось от всех пуль, которые попали в него за вчерашний вечер и сегодняшнее утро.
— От пуль, которые в него попали?
— Да.
— Избавилось от них? Вот просто взяло и избавилось?
— Да, просто взяло и избавилось, — ответил Фрэнк.
— Но как?
— Похоже, что оно их просто как‑то... выдавило из себя. Или стряхнуло эти пули, как собака стряхивает шерсть при линьке.

29
В бегах

Пока он ехал по Санта‑Мире на украденном «датсуне», Флетчер Кейл услышал по радио о происшествии в Сноуфилде.
Хотя весь округ жил сейчас только этим событием, Кейла оно не особенно заинтересовало. Его никогда особенно не волновали трагедии других людей.
Он уже потянулся было выключить радио — ему надоели новости о Сноуфилде, у него было сейчас больше чем достаточно собственных проблем, — но тут он услышал имя, к которому он не был равнодушен. Джейк Джонсон. Джонсон был среди тех полицейских, что отправились вчера вечером в Сноуфилд. Теперь о нем говорили как об исчезнувшем и даже высказывали опасение, что он, возможно, уже мертв.

* * *

Джейк Джонсон...
Год тому назад Кейл продал Джонсону солидно построенный бревенчатый дом в горах с участком в пять акров.
Джонсон утверждал тогда, будто он страстный охотник и именно поэтому ему нужен дом в горах. Но из нескольких случайно оброненных полицейским оговорок Кейл сделал для себя вывод, что на самом деле Джонсон принадлежит к числу тех, кто убежден, что мир обречен, что он неумолимо катится в пропасть и что рано или поздно общество погибнет из‑за обвальной инфляции, ядерной войны или какой‑нибудь другой катастрофы. Кейл начал подозревать — и со временем все больше укреплялся в своих подозрениях, — что дом понадобился Джонсону как убежище, в котором можно было бы накопить большие запасы оружия и продовольствия, а потом, когда придут социальные потрясения, отсидеться, а в случае необходимости с легкостью защитить себя.
Для этой цели дом в горах, безусловно, подходил как нельзя лучше. Он располагался в уединенном месте, на склоне Снежной горы, по другую сторону от Сноуфилда. Добираться туда надо было по так называемой пожарной просеке — принадлежащей округу узкой грунтовой дороге, проехать по которой практически могли лишь машины со всеми ведущими колесами. С этой просеки надо было свернуть на другую, еще худшую дорогу и, наконец, последние четверть мили нужно было преодолевать пешком.
Через два месяца после того как Джонсон приобрел дом и участок, Кейл одним теплым июньским утром, когда Джонсон, как он точно знал, находился на дежурстве в Санта‑Мире, незаметно пробрался туда. Ему хотелось проверить, верны ли его подозрения и действительно ли Джонсон превращает это место в лесную крепость.
Дом стоял такой же, как прежде, но Джонсон, как быстро выяснил Кейл, вел какие‑то большие работы в известковых пещерах, вход в которые начинался с его участка. Здесь, перед входом, были свалены мешки с песком и цементом, стояла тачка, лежала груда камней.
Внутри подземелья, сразу же за входом, на каменном полу у стены стояли две газовые лампы. Кейл взял одну из них и направился в глубь пещеры.
Вход в пещеру был длинным и узким, больше похожим на туннель. В конце его Кейлу пришлось пробираться узким наломанным проходом, что шел зигзагами через известковые породы то влево, то вправо, прежде чем он оказался наконец в первой, похожей на комнату подземной выемке.
Вдоль одной из ее стен были рядами сложены пятифунтовые, запаянные под вакуумом и заполненные азотом банки с молочным и яичным порошками, с высушенными в глубоком холоде овощами, фруктами, суповыми смесями, бочонки с медом и с обычным зерном. Был здесь и надувной матрац, и много всякой прочей всячины. Джейк явно постарался.
Из первой подземной комнаты вел проход во вторую. Тут в полу было естественное отверстие диаметром около десяти дюймов, из которого доносился какой‑то странный шум. Разговаривающие шепотом голоса. Угрожающе звучавший смех. Кейл чуть было не развернулся и не бросился бежать оттуда, но вовремя сообразил, что все эти вроде бы жуткие звуки на самом деле не что иное, как шум журчащей в закрытом пространстве воды. Подземный ручей. Джейк опустил в этот самой природой созданный колодец однодюймовую резиновую трубу, а возле отверстия установил ручной насос.
Просто квартира со всеми удобствами.
Кейл сделал для себя вывод, что Джонсон сооружает это убежище не просто на всякий случай, в порядке предосторожности; нет, этот человек положительно одержимый.
В другой раз, теперь уже в конце лета, в один из последних дней августа, Кейл, снова наведавшись в это место, не обнаружил, к своему удивлению, входа в пещеру. Отверстие высотой около четырех и шириной около пяти футов исчезло. Оказалось, Джонсон засадил все вокруг кустарником и вьющимися растениями и зелень совершенно скрыла от посторонних глаз вход в его убежище.
Кейл пробрался через эту маскировку, стараясь не повредить ее.
На этот раз он привез с собой собственный электрический фонарь. Он пролез в отверстие пещеры, выпрямился, оказавшись внутри, прошел вперед по зигзагообразному туннелю — и вдруг неожиданно оказался в тупике. Он знал, что впереди должен быть еще один отрезок этого зигзагообразного туннеля, а за ним первое из больших помещений. Но перед ним была сплошная стена из известняка, цельная ровная поверхность, наглухо запечатавшая проход вглубь.
Несколько мгновений Кейл изумленно смотрел на эту преграду, ничего не понимая. Потом он тщательно оглядел ее и через несколько минут обнаружил потайной замок. То, что казалось скалой, на самом деле было тонким слоем штукатурки, при помощи эпоксидной смолы закрепленной на двери, которую Джонсон очень умело соорудил в естественном проеме между последним отрезком туннеля и первым из внутренних помещений пещеры.
Именно в тот августовский день, восхищенный этой потайной дверью, Кейл и решил, что он сам воспользуется этим убежищем, если в том возникнет необходимость. В конце концов, вполне возможно, что эти чокнутые, которые готовятся к вселенской катастрофе, в чем‑то и правы. Может быть, действительно те идиоты, что засели в столицах, в один прекрасный день попытаются взорвать весь мир. Если так случится, то Кейл поспеет в это убежище первым, а когда сюда доберется Джонсон, то он, Кейл, просто пристрелит его.
Мысль об этом доставила Кейлу удовольствие.
Она давала ему возможность лишний раз почувствовать себя умнее, прозорливее, выше всех остальных.
Тринадцать месяцев спустя он, к собственному удивлению и ужасу, в самом деле увидел, что наступает конец мира. Конец его мира. Когда по обвинению в убийстве его посадили под замок в окружную тюрьму, он с самого начала знал, куда направится, если только ему представится возможность совершить побег: в горы, в пещеры. Он отсидится там в течение нескольких недель, пока легавые не перестанут искать его в Санта‑Мире и ее окрестностях.
Спасибо тебе, Джейк Джонсон.
Джейк Джонсон...
И вот сейчас, сидя в угнанном желтом «датсуне» и по сути едва отъехав от тюрьмы, Кейл вдруг услышал о Джонсоне по радио. Услышал и заулыбался. Судьба была на его стороне.
После того как побег удался, главной проблемой Кейла стало избавиться от тюремной одежды и экипироваться всем необходимым для жизни в горах. Пока еще он не знал, как сумеет сделать и то, и другое.
Но как только он услышал по радио, что Джейк Джонсон мертв — или, по крайней мере, находится в Сноуфилде, а значит, не объявится тут, — Кейл тут же решил ехать прямо к дому Джонсона. Помощник шерифа жил один, без семьи. Его дом — идеальное и безопасное временное пристанище. Правда, по своим габаритам Джонсон несколько отличался от Кейла, но все же не очень значительно, так что Кейл сможет в его доме сменить свою тюремную одежду на что‑нибудь наиболее подходящее из гардероба полицейского.
А главное, оружие. Раз Джейк Джонсон готовился к концу света, у него где‑нибудь в доме обязательно должно быть припасено оружие.
Полицейский жил в том же самом одноэтажном трехкомнатном доме, который он унаследовал от своего отца, Большого Ральфа Джонсона. Дом этот было бы трудно назвать картинкой. Деньги, что Большой Ральф зарабатывал взятками и честным трудом, он тратил крайне осторожно: Джонсон‑старший отлично знал, что способно привлечь внимание агентов федеральной налоговой службы, и потому предпочитал не высовываться. С другой стороны, дом Джонсонов не был и развалюхой. Он стоял в одном из центральных кварталов по Пайн‑Шэдоу‑лэйн, в респектабельном районе, где дома и участки были заметно больше средних, а на участках росли высокие и толстые деревья. Дом Джонсона был в этом квартале одним из самых маленьких, но сзади к нему была пристроена хорошая солнечная веранда, а внутри он был оборудован большой ванной «джакузи» с кислородным и струйным подводным массажем, огромной биллиардной, в которой стоял старинный стол, и целым рядом других усовершенствований для отдыха и комфорта, невидимых с улицы.
Кейлу довелось побывать здесь дважды в тот период, когда он предавал Джонсону участок в горах, и теперь он без труда отыскал этот дом снова.
Он загнал «датсун» на участок, заглушил двигатель и вышел из машины, надеясь, что никто из соседей его не видит.
Потом обошел дом, зашел с тыльной стороны, взломал окно на кухне и забрался внутрь.
Там он направился прямиком в гараж. Гараж был большой, рассчитанный на две машины, но сейчас в нем стоял только «джип‑универсал» с четырьмя ведущими колесами. Кейл знал, что у Джонсона был «джип», и он рассчитывал, что найдет его в гараже. Он открыл ворота гаража и загнал внутрь угнанный «датсун». Убрав краденую машину с улицы и закрыв снова гараж, он почувствовал себя в большей безопасности.
В спальне хозяина дома он тщательно изучил содержимое шкафов с одеждой и обнаружил пару крепких туристских ботинок всего на полразмера больше, чем носил он. Джонсон был на пару дюймов ниже Кейла, поэтому его брюки были Кейлу коротки, но если убрать их в ботинки, то все будет смотреться вполне нормально. В поясе брюки были Кейлу слишком широки, но тут он стянул все лишнее ремнем. Потом нашел и примерил спортивную рубашку. Сойдет.
Одевшись, он внимательно оглядел себя в большом, в полный рост зеркале.
— Неплохо выглядишь, — сказал он своему отражению.
Потом обошел весь дом, разыскивая оружие. Но ничего не нашел.
Ну ладно, значит, оно где‑то припрятано. Если потребуется, он разнесет весь этот дом в щепки, но оружие найдет.
Начал он со спальни. Он вывалил на пол все, что было в ящиках комода и гардероба. Оружия не было. Перевернул обе тумбочки, что стояли возле кровати. Оружия не было. Он вытряхнул все из большого стенного шкафа: одежду, ботинки, чемоданы, какие‑то коробки, гладильную доску. Оружия не было и там. Он свернул ковер и внимательно изучил пол в поисках какого‑нибудь тайника. Но и здесь тоже ничего не обнаружил.
Полчаса спустя он был весь мокрый от пота, но совершенно не чувствовал усталости. Наоборот, его охватило приятное возбуждение. Он оглядел учиненный им разгром и испытал странное удовлетворение. Комната имела такой вид, как будто в ней взорвался артиллерийский снаряд.
Он перешел в следующую комнату, взламывая, круша, вываливая на пол, переворачивая и ломая все, что попадалось ему под руку.
Ему очень хотелось отыскать оружие.
Но и сама процедура поисков доставляла ему удовольствие.

30
Несколько ответов и новые вопросы

Этот дом поражал аккуратностью и частотой, но его цветовая гамма и обилие везде и всюду виньеточек, оборочек и кружевных украшений выводили Брайса Хэммонда из равновесия. Все в доме было либо зеленого, либо желтого цвета. Абсолютно все. Ковры на полу были зеленые, стены бледно‑желтые. В гостиной диваны были обиты желто‑зеленым материалом с цветочным орнаментом, причем таких кричащих оттенков, что хотелось надеть темные очки. Два стоявших в комнате кресла были изумрудно‑зеленого цвета, а две кушетки — канареечно‑желтого. Желтые керамические лампы были накрыты зелеными волнистыми абажурами с кружавчиками и зеленовато‑желтым орнаментом. На стене висели две большие картины: на каждой из них были изображены желтые маргаритки на зеленеющем поле. В спальне было еще хуже: обои с крупными цветами были намного ярче обивки на диванах в гостиной, а ярко‑желтые драпировки дополнялись такими же оборчатыми занавесочками. По кровати было разбросано около десятка декоративных подушечек: часть из них была зеленого цвета с кружевными желтыми оборками, другая часть — желтого цвета, но с зелеными кружевами.
По словам Дженни, в этом доме жили Эд и Тереза Ланге, три их сына‑подростка и семидесятилетняя мать Терезы.
Обитателей дома они не нашли. Брайс порадовался хотя бы тому, что в доме не было трупов: посиневшие и раздувшиеся мертвецы выглядели бы среди этого почти маниакально жизнерадостного окружения особенно жутко.
Кухня тоже была выдержана в зеленой и желтой гамме.
Подойдя к мойке, Тал Уитмен вдруг произнес:
— Вот это да! Взгляните‑ка, шеф.
Брайс, Дженни и капитан Аркхэм подошли к Талу, двое других полицейских остались сзади, в дверях, вместе с Лизой. Невозможно было угадать заранее, что обнаружится вдруг в кухонной мойке в этом городке, посреди всего этого кошмара. Быть может, чья‑нибудь голова. Или еще одна пара отрезанных рук. Или еще что‑нибудь похуже.
Но на этот раз ничего ужасного в мойке не было. Просто странное.
— Хватит на ювелирный магазин среднего размера, — сказал Тал.
Двойная мойка была доверху наполнена ювелирными изделиями и украшениями. В основном это были наручные часы и всевозможные кольца. Часы здесь были и мужские, и женские, всех марок: «Таймекс», «Сейко», «Булова» и даже одни «Ролекс». Некоторые из часов были на браслетах, некоторые — без них, но не было ни одной пары часов на кожаном или пластмассовом ремешке. Здесь были десятки обручальных колец, их бриллианты ярко сверкали из мойки. Много было колец и перстней с камнями, соответствующими знаку зодиака: с гранатами, аметистами, гелиотропами, топазами, турмалинами, с рубинами и изумрудами. Были перстни с гербами школ и колледжей. Дешевые подделки и бижутерия были перемешаны с действительно настоящими и дорогими вещами. Брайс запустил руки в эту кучу драгоценностей примерно так же, как обычно в кино пираты запускают руки в сундук с сокровищами. Порывшись в этом сверкающем изобилии, он обнаружил и многое другое: серьги, кулоны, браслеты с подвесками и без них, отдельные жемчужины и камешки от разорванных ожерелий, золотые цепочки, очень милую брошь‑камею...
— Не может быть, чтобы все это принадлежало семье Ланге, — проговорил Тал.
— Погодите‑ка, — сказала Дженни. Она вытянула из кучи часы и принялась внимательно изучать.
— Узнали их? — спросил Брайс.
— Да. «Картье», особые водонепроницаемые часы. Но не обычные, классические, с римскими цифрами. А особые: здесь нет цифр и циферблат черный. Сильвия Канарски подарила их мужу, Дэну, в пятую годовщину их свадьбы.
Брайс нахмурился:
— Где я мог слышать эти имена?
— Это владельцы гостиницы «При свечах», — напомнила ему Дженни.
— Да, верно. Ваши друзья.
— Числятся среди пропавших, — добавил Тал.
— Дэн очень любил эти часы, — сказала Дженни. — Когда Сильвия их купила, все посчитали это жутким мотовством. Финансовое положение гостиницы было тогда еще очень шатким, а часы стоили триста пятьдесят долларов. Сейчас, конечно, они стоят гораздо больше. Дэн потом шутил, что эти часы оказались самым удачным из всех их капиталовложений.
Она перевернула часы так, чтобы Брайсу и Талу была видна их задняя крышка. На золотом корпусе, прямо над эмблемой «Картье», было выгравировано: «МОЕМУ ДЭНУ». А внизу, под номером часов — «С ЛЮБОВЬЮ, СИЛ».
Брайс задумчиво посмотрел на мойку, доверху заполненную драгоценностями:
— Значит, это, по‑видимому, принадлежало людям со всего Сноуфилда.
— Ну, я бы сказал, что это принадлежало тем, кто исчез, — уточнил Тал. — На тех жертвах, которые мы обнаружили, драгоценности были.
— Да, ты прав, — кивнул Брайс. — Значит, со всех исчезнувших содрали все часы и драгоценности, прежде чем... ну, прежде чем с ними произошло то, что произошло потом, черт возьми.
— Воры и грабители не оставили бы здесь такую добычу, — проговорила Дженни. — Они бы не стали отбирать все это только затем, чтобы потом бросить в мойке на кухне. Они бы все это во что‑нибудь сложили и увезли с собой.
— Но зачем это все здесь свалено? — спросил Брайс.
— Убей меня Бог, не знаю, — ответила Дженни.
Тал недоуменно пожал плечами.
Драгоценности, сваленные в двухсекционной мойке, сверкали и переливались всеми цветами радуги.

* * *

Крики морских чаек.
Лай собак.
Гэйлен Копперфильд оторвал взгляд от экрана компьютера, с которого он считывал информацию. Облаченный в защитный костюм, он уже давно был весь покрыт потом, устал, тело у него болело. Поначалу он было решил, что птичьи голоса и собачий лай ему померещились.
Потом резко проорал кот.
Тихо заржала лошадь.
Генерал нахмурился и оглядел передвижную лабораторию.
Гремучие змеи. Масса гремучих змей. Их такой знакомый и смертельно опасный треск: «чика‑чика‑чика‑чика».
Зажужжали пчелы.
Все, кто был в лаборатории, тоже слышали эти звуки, и теперь тревожно переглядывались.
— Это идет по внутреннему переговорному устройству, — сказал Робертс.
— Совершенно верно, — донесся до них голос доктора Беттенби, который сидел во второй передвижной лаборатории. — Мы здесь тоже слышим.
— Ну что ж, — проговорил Копперфильд, — послушаем концерт. Для переговоров друг с другом пользоваться внешними устройствами.
Жужжание пчел прекратилось.
Где‑то очень далеко и тихо запел ребенок. Определить, кто пел — мальчик или девочка, — было невозможно, голос казался каким‑то бесполым:
Господь меня любит, и я это знаю. 
Так Библия учит меня. 
К себе призывает Он малых и слабых. 
Слабы они, Он же силен. 
Голос был очень приятный. И мелодичный.
Но почему‑то от него кровь стыла в жилах.
Копперфильду никогда не доводилось слышать ничего подобного. Хотя голос был детский, нежный и тонкий, в Нем все‑таки присутствовало нечто такое... такое, что никак не должно было бы чувствоваться в голосе ребенка. В нем безусловно и явно не было ни малейшей наивности. Пожалуй, в нем было знание. Да. Слишком хорошее знакомство с массой ужасающих вещей. Угроза. Ненависть. Презрение. Все это не звучало откровенно, но ясно ощущалось под внешней поверхностью, билось под ней, как нечто темное и патологическое.
Иисус меня любит, 
Иисус меня любит, 
Да, Библия так говорит... 
— Они ведь рассказывали нам об этом, — проговорил Голдстейн. — Доктор Пэйдж и шериф. Они говорили, что слышали то же самое по телефону, а потом из раковины на кухне. Мы им тогда не поверили: это так дико звучало.
— Сейчас мне это уже не кажется диким и странным, — сказал Робертс.
— Нет, не кажется, — согласился Голдстейн. Даже через переговорное устройство чувствовалось, как он дрожит внутри своего скафандра.
— Этот голос идет на той же волне, на которой работают наши радиофоны, — сказал Робертс.
— Да, но каким образом?... — удивился Копперфильд.
— Веласкез, — произнес вдруг Голдстейн.
— Конечно, — согласился Робертс. — В костюме Веласкеза есть радиофон. И оно воспользовалось этим радио‑фоном.
Ребенок вдруг перестал петь. Тихо, почти шепотом он проговорил: «Помолитесь. Все помолитесь. Не забудьте помолиться». И захихикал.
Они ждали, что последует дальше.
Но теперь настала полная тишина.
— По‑моему, оно нам угрожало, — проговорил Робертс.
— Прекратить эти разговоры, черт побери! — заявил генерал Копперфильд. — Нечего бросаться в панику.
— А вы обратили внимание, что мы все теперь тоже говорим «оно»? — спросил Голдстейн.
Копперфильд и Робертс посмотрели на него, потом друг на друга и ничего не ответили.
— Мы стали говорить «оно» точно так же, как говорят доктор Пэйдж, шериф и полицейские. Означает ли это... что мы фактически полностью встали на их точку зрения?
В голове у Копперфильда все еще звучал этот странный детский голос, вроде бы и человеческий, и в то же время какой‑то такой, словно он исходил от привидения.
Оно.
— А, бросьте, — проворчал он. — Давайте‑ка лучше за дело, у нас еще тьма работы.
И он снова погрузился в изображение на экране компьютера, но сосредоточиться ему никак не удавалось.
Оно.

* * *

К половине пятого вечера того же дня — понедельника — Брайс прекратил осмотр домов. Сумерки должны были наступить еще часа через два, но все уже вымотались до предела. Вымотались от хождения вверх и вниз по лестницам. От созерцания чудовищных, противоестественных трупов. От мерзких сюрпризов. Вымотались от осознания масштабов произошедшей человеческой трагедии и от того постоянного ужаса, что притуплял все чувства. От страха, что неистребимым тугим комком засел в груди у каждого. И от постоянного нервного напряжения, от которого они уставали сильнее, чем от тяжелой физической работы.
К тому же, Брайсу стало ясно, что объем предстоящей работы им просто не по силам. За пять с половиной часов они сумели осмотреть лишь ничтожную часть города. При таких темпах, при ограниченном числе людей и при том, что обходить дома можно было только в дневное время, для полного и тщательного осмотра всего Сноуфилда им бы потребовалось по меньшей мере две недели. Кроме того, если бы к моменту завершения такого осмотра пропавшие не объявились и об их местонахождении по‑прежнему ничего не было известно, то пришлось бы организовывать прочесывание окрестных лесов, а это было еще более трудной задачей.
Накануне вечером Брайс был категорически против того, чтобы Национальная гвардия бродила по Сноуфилду и путалась у них под ногами. Но теперь на протяжении почти целых суток он сам и его подчиненные имели возможность беспрепятственно осматривать весь городок. Специалисты из бригады Копперфильда тоже собрали необходимые им пробы и сейчас занялись исследованиями. Теперь, как только Копперфильд сможет со всей определенностью заявить, что бактериологической угрозы в Сноуфилде нет, в город можно будет вводить национальных гвардейцев в помощь подчиненным Брайса.
Поначалу, когда он почти ничего не знал о происшедшем и о положении в городе, Брайс был не расположен поступаться в чью бы то ни было пользу своей властью: ведь городок все‑таки входил в сферу его ответственности. Сейчас он тоже не хотел поступаться властью, но был уже готов поделиться ответственностью. Ему необходимы были дополнительные люди. Реальная ответственность с каждым часом становилась все больше, давила все сильнее, и он был готов переложить часть ее на другие плечи.
Вот почему в половине пятого вечера, отозвав поисковые группы и группы осмотра назад в гостиницу «На горе», он позвонил губернатору штата и переговорил с ним. Они договорились о том, что Национальная гвардия будет приведена в состояние повышенной готовности и начнет действовать, как только от Копперфильда будет получено сообщение, что все чисто.
Едва Брайс положил трубку, как раздался звонок от Чарли Мерсера, дежурного сержанта из штаба полиции в Санта‑Мире. У него были кое‑какие новости. Флетчер Кейл совершил побег во время перевозки его в окружной суд, где ему должно было быть предъявлено обвинение в двух убийствах первой степени.
Брайс был вне себя от ярости.
Чарли молча слушал, давая начальнику выпустить пар, а когда Брайс понемногу начал успокаиваться, он добавил:
— Есть еще кое‑что похуже. Он убил Джо Фримонта.
— Вот черт, — выругался Брайс. — А Мэри сказали?
— Да. Я сам к ней сходил.
— Как она восприняла?...
— Плохо. Они прожили вместе двадцать шесть лет. Еще одна смерть.
Всюду смерть.
О Господи!
— А что известно о Кейле? — спросил Брайс у Чарли.
— Мы полагаем, что он угнал машину от жилого дома, что стоит через улицу позади здания полиции. Там со стоянки одна машина пропала. Мы выставили заградительные посты на всех дорогах, как только обнаружили, что он сбежал, но у него был примерно час форы.
— Ну, так он давно смылся.
— Вероятно. Если к семи вечера мы этого сукина сына нигде не отыщем, я бы хотел снять посты. У нас не хватает людей — сами понимаете, что тут творится, — и мы не можем впустую держать их на этих постах.
— Действуй, как считаешь нужным, — устало ответил Брайс. — А что слышно от полиции Сан‑Франциско? Я имею в виду — насчет Гарольда Орднэя, того, который оставил надпись на зеркале?
— Да, об этом я тоже хотел доложить. Они нам наконец‑то кое‑что сообщили.
— Что‑нибудь полезное?
— Как сказать... Они побеседовали с сотрудниками книжных магазинов Орднэя. Помните, я вам говорил, что один из этих магазинов торгует исключительно редкими и антикварными книгами. Так вот, заместительнице управляющего этим магазином — ее зовут Селия Меддок — имя Тимоти Флайта знакомо.
— Он их покупатель? — спросил Брайс.
— Нет. Автор.
— Автор? Чего?
— Одной книжки. Догадайтесь, как она называется?
— Откуда, черт возьми, мне... А, ну да, конечно. «Вековечный враг»?
— Точно, — ответил Чарли Мерсер.
— А о чем книга?
— Вот это самое интересное. Селия Меддок говорит, что, если она не ошибается, книжка об известных в истории случаях массового исчезновения людей.
На несколько минут Брайс потерял дар речи. Потом спросил:
— Ты это серьезно? Ты хочешь сказать, что таких случаев было много?
— Наверное. Раз хватило на целую книжку.
— Когда? Где? И почему я о них ничего не слышал?
— Меддок говорила что‑то об исчезновении древнего народа майя...
В памяти Брайса стали всплывать какие‑то обрывочные сведения. Когда‑то он читал статью в старом научном журнале. Цивилизация майя. Покинутые жителями города.
— ...и поселение Руанук, самое первое британское поселение в Северной Америке, — закончил Чарли.
— Об этом я слышал. Это есть во всех школьных учебниках.
— Я думаю, что если забираться в историю до самой древности, то наберется довольно много таких исчезновений, — сказал Чарли.
— Господи!
— Да. И Флайт явно придумал какую‑то теорию, которая объясняет подобные вещи, — продолжал Чарли. — Об этом и книга.
— А в чем суть его теории?
— Меддок не знает. Она не читала книгу.
— Но Гарольд Орднэй наверняка ее читал. И то, что на его глазах началось в Сноуфилде, видимо, в точности совпало с тем, о чем писал Флайт. Поэтому‑то Орднэй и написал название книги на зеркале в ванной.
— Должно быть, так.
— А полиция Сан‑Франциско не раздобыла экземпляр этой книжки? — спросил Брайс, дрожа от волнения и возбуждения.
— Нет. У Меддок ее не было. Она и знала‑то об этой книге только потому, что Орднэй недели две или три назад продал кому‑то один ее экземпляр.
— А мы никак не можем ее получить?
— Она вышла давным‑давно. В Штатах ее даже не печатали. Тот экземпляр, который продан — это было английское издание, по‑видимому, единственное и с очень небольшим тиражом. Это очень редкая книга.
— А кому Орднэй ее продал? Должно быть, какому‑нибудь коллекционеру. Можно узнать его имя и адрес?
— Меддок не помнит. Она говорит, что он не часто покупает что‑либо в их магазине. По ее словам, Орднэй должен был его знать.
— Ну, нам от этого мало проку. Послушай, Чарли, мне во что бы то ни стало нужна эта книга.
— Я стараюсь ее достать, — ответил Чарли. — Но, может быть, она и не понадобится. Вы все услышите из первых уст. Флайт уже летит сейчас сюда из Лондона.

* * *

Дженни сидела посреди вестибюля на краешке стола, который выполнял здесь роль оперативного центра, и во все глаза смотрела на откинувшегося на спинку кресла Брайса: она была просто потрясена всем тем, что он ей только что рассказал.
— И он уже летит сюда из Лондона? Прямо сейчас? Так быстро? Он что, знал, что это должно было случиться?
— Может быть, и не знал, — ответил Брайс. — Но мне кажется, что как только он услышал сообщение об этом, то сразу же понял, что этот случай подпадает под его теорию.
— Возможно, что и так.
— Возможно.
— А когда он должен здесь быть? — спросил стоявший перед столом Тал.
— Он прилетит в Сан‑Франциско сразу после полуночи. Там в аэропорту его американский издатель организует для него пресс‑конференцию. Оттуда он поедет прямо в Санта‑Миру.
— Американский издатель? — переспросил Фрэнк. — Но вы же, по‑моему, говорили, что эта книга здесь не издавалась.
— Раньше не издавалась, — ответил Брайс. — А сейчас он готовит новую книгу.
— О Сноуфилде? — спросила Дженни.
— Не знаю. Может быть. Вероятно.
— Ну, он не теряет времени даром, — нахмурилась Дженни. — После того как все это случилось, еще сутки не прошли, а у него уже есть контракт на книгу.
— Я бы хотел, чтобы он действовал еще быстрее. Лично я предпочел бы видеть его сейчас здесь.
— Мне кажется, доктор хочет сказать, что, возможно, этот Флайт просто еще один из тех, кто любит гоняться за длинной монетой, — сказал Тал.
— Совершенно верно, — подтвердила Дженни.
— Возможно, — согласился Брайс. — Но не забывайте, ведь Орднэй почему‑то написал имя Флайта на зеркале. В этом смысле Орднэй пока что наш единственный свидетель. И судя по этой надписи, мы можем сделать выводы, что увиденное Орднэем было очень похоже на то, о чем писал Тимоти Флайт.
— Черт возьми, — проговорил Фрэнк, — если у Флайта действительно есть какая‑то информация, которая могла бы оказаться для нас полезной, он бы мог и позвонить, а не заставлять нас ждать.
— Конечно, — согласился Тал. — Пока он сюда прилетит, мы все уже можем стать покойниками. Он должен был позвонить и сказать, что нам следует делать.
— Вот в этом‑то и проблема, — сказал Брайс.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Дженни.
— У меня есть предчувствие, — вздохнув, сказал Брайс, — что Флайт бы обязательно позвонил, если бы мог сказать, как нам следует себя вести. Мне кажется, что он, возможно, очень хорошо знает, с каким созданием или с какой силой мы тут столкнулись. Но я подозреваю, что он не имеет ни малейшего понятия, как с ним справиться. Независимо от того, что он знает и сможет рассказать нам об этом, мне кажется, он наверняка не скажет нам самого главного и нужного: как нам всем выбраться отсюда живыми.
Дженни и Брайс сидели за тем же столом‑оперативным центром, пили кофе и обсуждали итоги осмотра домов, пытаясь соединить воедино, в нечто осмысленное столь разные и на первый взгляд бессмысленные вещи: кощунственное распятие священника, пол на кухне в доме Шеффилдов, усеянный пулями, тела в запертых изнутри автомобилях...
Лиза сидела неподалеку от них. Со стороны казалось, что она целиком поглощена разгадыванием кроссворда в журнале, который она подобрала где‑то в одном из домов во время осмотра. Но вдруг она подняла голову от журнала и сказала:
— Я знаю, почему там была полная мойка драгоценностей.
Дженни и Брайс выжидательно посмотрели на нее.
— Прежде всего, — сказала девочка, подавшись в их сторону, — вы должны признать, что все те люди, которые считаются пропавшими, на самом деле мертвы. Они все действительно погибли. Это несомненно.
— Ну, это не так уж несомненно, дорогая, — возразила Дженни.
— Они погибли, — тихо произнесла Лиза. — Я знаю. И ты знаешь. — Ее живые ярко‑зеленые глаза смотрели сейчас почти с яростью. — Оно их всех пожрало.
Дженни припомнила, что сказала Лиза вчера вечером, в местном полицейском участке, после того как Брайс рассказал им, что услышал в трубке телефона, когда звонило оно, крики и стоны истязаемых людей. Тогда Лиза сказала: «Возможно, оно сплело паутину в каком‑нибудь темном месте, где‑нибудь в пещере или в погребе, опутало всех пропавших людей этой паутиной и запечатало их заживо в коконы. Возможно, оно просто приберегает их до тех пор, пока не проголодается снова».
Вчера все они удивленно уставились на девочку, им захотелось вначале рассмеяться, но потом все почувствовали, что в ее словах может быть какая‑то доля чудовищной правды. Не обязательно это должны быть в буквальном смысле какой‑то гигантский паук, паутина, коконы. Но что‑то в этом сравнении есть. Никто не хотел тогда этого признать, но возможность чего‑то подобного существовала. Они столкнулись с чем‑то неизвестным. Неизвестное нечто. Нечто неизвестное, что пожирало людей. И сейчас Лиза снова вернулась к той же самой теме: «Оно их пожрало».
— Но как это связано с драгоценностями? — спросил Брайс.
— Ну, — ответила Лиза, — после того как оно сожрало людей, может быть... может быть, оно просто выплюнуло эти драгоценности... примерно так же, как мы выплевываем вишневые косточки.

* * *

Доктор Сара Ямагути вошла в гостиницу «На горе», остановилась в дверях, отвечая на вопросы часового, а затем пересекла вестибюль и подошла к Дженни и Брайсу. Она была все еще в защитном костюме, но без шлема, не было на ней ни баллонов со сжатым воздухом, ни системы жизнеобеспечения. В руках она несла свернутую в узелок одежду и пачку скрепленных между собой листков бледно‑зеленой бумаги.
Дженни и Брайс поднялись ей навстречу, и Дженни спросила:
— Что, доктор, карантин уже снят?
— Уже? У меня такое ощущение, что я просидела в этом скафандре не меньше года. — Голос доктора Ямагути был совсем не похож на то, что доносилось раньше из переговорного устройства. Теперь он звучал нежно и очень приятно и казался даже еще более нежным, чем была она сама. — Так хорошо вдохнуть снова свежий воздух!
— А вы уже провели высев бактерий, да? — спросила Дженни.
— Начали проводить.
— Н‑но... ведь результаты станут известны только через сутки или двое, верно?
— Да. Но мы решили, что бессмысленно дожидаться результатов высева. Никаких бактерий мы там не найдем — ни доброкачественных, ни каких‑либо иных.
Ни доброкачественных, ни каких‑либо иных. Это странное заявление заинтриговало Дженни, но, прежде чем она успела поинтересоваться, что означают эти слова, доктор Ямагути сказала:
— А кроме того, Медди сообщил нам, что опасности нет.
— Медди?
— Это уменьшительное от Меданкомп, — объяснила доктор Ямагути. — А Меданкомп — это сокращенное обозначение «компьютерной системы медицинских анализов». Наш компьютер. После того как в него ввели все результаты вскрытий и анализов, Медди выдал оценку вероятности того, что все это вызвано биологическими причинами. Медди сделал вывод, что такая вероятность равна нулю целых, нулю десятых.
— И вы настолько доверяете компьютеру, что решились сразу же начать дышать свежим воздухом? — спросил явно удивленный Брайс.
— Мы провели больше восьмисот испытаний, и Медди ни разу не ошибся.
— Но сейчас‑то ведь не испытания, — возразила Дженни.
— Верно. Но после того, что мы обнаружили в результате вскрытий и патологоанализа... — Доктор Ямагути пожала плечами и протянула Дженни пачку бледно‑зеленых листков бумаги. — Вот. Тут все результаты. Генерал Копперфильд подумал, что вам будет интересно их посмотреть. Если появятся вопросы, я отвечу. А пока наши мужчины остались в лаборатории, вылезают из защитных костюмов, и мне до смерти хочется сделать то же самое. Все тело чешется. — Она улыбнулась и почесала себе шею. Облаченная еще в перчатку рука оставила красноватый след на нежной и гладкой, как фарфор, коже. — Здесь нельзя где‑нибудь помыться?
— У нас есть мыло, полотенца и ванна, — ответила Дженни, — но только на кухне, в углу. Не самое укромное место, но мы готовы поступаться уединенностью ради безопасности.
— Это понятно, — кивнула доктор Ямагути. — И как мне туда пройти?
Лиза вскочила с кресла, отбросив кроссворд в сторону.
— Пойдемте, я вам покажу. И послежу за тем, чтобы ребята, которые работают на кухне, стояли к вам спиной и не подглядывали.
Бледно‑зеленые листки оказались компьютерной распечаткой, разрезанной на одиннадцатидюймовые страницы. Страницы эти были пронумерованы и с левой стороны сброшюрованы при помощи пластмассового скрепляющего устройства.
Дженни перелистывала первый раздел отчета, Брайс заглядывал ей через плечо. В этом разделе были отпечатанные на компьютере наблюдения, сделанные Сетом Голдстейном во время вскрытия. Голдстейн отметил наличие признаков возможного удушения, более явных признаков очень сильной аллергической реакции на неустановленное вещество, но определить причины смерти он так и не смог.
Потом внимание Дженни привлекли результаты первых патологоанализов. Это были записи микроскопических исследований длинного ряда контрольных бактериальных препаратов, в которые вносились капли жидкости и срезы тканей, взятые из трупа Гэри Векласа; при этом даже самые крошечные микроорганизмы окрашивались бы в более темные цвета. Целью анализа было установить, какие бактерии продолжают жить в трупе. То, что они обнаружили, поразило исследователей.
ПРЕПАРАТЫ — ВЗВЕШЕННЫЕ РАСТВОРЫ
АВТОМАТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ — МЕДАНКОМП
КОНТРОЛЬ АНАЛИЗА — БЕТТЕНБИ
КОНТРОЛИРУЕТСЯ — 2096 ПРОБ
РЕЗУЛЬТАТЫ
ПРОБА I
НА ESCHERICHIA GENUS
ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ
ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ
ДАННЫЕ
НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ
ЖИВОГО Е.
НА CLOSTRIDIUM GENUS
ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ
ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ
ДАННЫЕ
НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ
ЖИВОГО С.
НА PROTEUS GENUS
ПРИСУТСТВИЕ ФОРМЫ: НЕ ПРИСУТСТВУЕТ
ПРИМЕЧАНИЕ: НЕВЕРНЫЕ ИСХОДНЫЕ
ДАННЫЕ
НЕВОЗМОЖНЫЙ ВАРИАНТ — ОТСУТСТВИЕ
ЖИВОГО Р.
На распечатке и дальше шло перечисление тех бактерий, найти которые пытались компьютер и доктор Беттенби, но результат неизменно оказывался один и тот же.
Дженни вспомнила ту странную фразу, которую произнесла доктор Ямагути и в отношении которой она намеревалась задать несколько вопросов: ни доброкачественных бактерий, ни каких‑либо иных. И вот перед ней были результаты анализов — совершенно невозможные результаты, что справедливо отметил компьютер.
— Странно, — проговорила Дженни.
— Мне все это ровным счетом ничего не говорит, — сказал Брайс. — Можете перевести?
— Видите ли, дело в том, что труп — отличная среда для размножения всех бактерий, по крайней мере в течение какого‑то времени. Через столько часов после смерти труп Гэри Векласа должен был бы кишеть Clostridium welchii, которая обычно сопутствует газовой гангрене.
— А ее нет?
— В водяной капле, зараженной исследуемым материалом, они не смогли найти даже одной‑единственной живой Clostridium welchii. А в такой пробе ими должно кишмя кишеть. Здесь должно быть полным‑полно и Proteus vulgaris. Это сапрофитная бактерия.
— Переведите, — терпеливо попросил Брайс.
— Извините. «Сапрофитная» означает, что такая бактерия лучше всего чувствует себя в мертвых или разлагающихся тканях.
— А Веклас бесспорно мертв.
— Бесспорно. И тем не менее Proteus vulgaris в его трупе нет. Должна была бы присутствовать и еще одна бактерия. Как минимум Micrococcus albus, а может быть, и Bacillus mesentericus. Но нет вообще никаких микроорганизмов, которые обычно связаны с разложением. Ни одной из тех форм, которые всегда присутствуют. И что еще более странно, в теле нет живых Escherichia coli. Но они‑то, черт возьми, обязательно должны были бы быть, и во множестве, еще до того, как Векласа убили. И должны были бы оставаться в теле сейчас, тоже во множестве. Escherichia coli живет в толстой кишке. У вас, у меня, у Гэри Векласа, у любого. И пока она не выходит за пределы кишечника, она остается в общем‑то доброкачественным организмом. — Дженни перелистнула несколько страниц. — Вот, нашла. Взгляните‑ка сюда. Когда они взяли анализ на наличие мертвых микроорганизмов, то обнаружили массу Escherichia coli. Но только мертвых. Живых бактерий в теле Векласа нет.
— А что это означает? — спросил Брайс. — Что труп не разлагается так, как положено?
— Он вообще не разлагается. Но странно не это. Странно другое: почему это происходит. А не разлагается он потому, что в него явно ввели огромную дозу стерилизатора и консерванта. Какого‑то консерванта, Брайс. Похоже, что труп накачали каким‑то крайне сильным консервантом.

* * *

Лиза принесла поднос, на котором стояли четыре кружки с кофе, лежали салфетки и чайные ложечки. Девочка передала кофе доктору Ямагути, Дженни и Брайсу, четвертую кружку она взяла себе.
Они сидели в столовой, что была устроена в гостинице «На горе», за столиком у окна. Вся улица была залита золотисто‑оранжевым предзакатным солнцем.
Через час, подумала Дженни, опять стемнеет. И снова придется мучиться неизвестностью до самого рассвета.
Ее передернуло. Да, чашка горячего кофе была ей сейчас необходима.
Сара Ямагути переоделась в коричневые джинсы и желтую блузку. Длинные шелковистые черные волосы были распущены у нее по плечам.
— Наверное, — говорила она, — все мы насмотрелись тех старых документальных фильмов о природе, которые снимал когда‑то Уолт Дисней. И потому знаем, что те пауки, те осы, которые живут в земле, и некоторые другие насекомые вводят в тела своих жертв консервирующие вещества и складывают эти жертвы либо в запас, либо для того, чтобы скормить позднее своему еще не родившемуся потомству. Тот консервант, которым пропитаны ткани тела Векласа, отдаленно напоминает консерванты, используемые насекомыми, но гораздо более сложен по составу и более сильнодействующий.
Дженни пришел на память тот невероятно огромный мотылек, который напал на Стюарта Уоргла и убил его. Но подобные существа не могли бы истребить всех жителей Сноуфилда. Определенно не могли бы. Даже если бы город наводнили сотни подобных созданий, то и тогда им было бы не по силам убить буквально каждого. Такой мотылек не мог бы забраться в закрытые машины, в запертые дома, в забаррикадированные комнаты. Нет, здесь поработало что‑то другое.
— То есть вы хотите сказать, что людей здесь убило какое‑то насекомое? — спросил Брайс Сару Ямагути.
— Те факты, которыми мы располагаем, об этом не свидетельствуют. Для того чтобы убить жертву и ввести в нее консервант, насекомое обычно пользуется жалом.
Поэтому всегда бывает маленькая ранка, след от укуса, пусть даже микроскопический. Но Сет Голдстейн осмотрел все тело Векласа, целиком и полностью, через увеличительное стекло. В самом прямом смысле слова. Он дважды рассматривал через лупу каждый квадратный дюйм поверхности тела. И не нашел ни следа от укуса, ни какого‑либо другого повреждения кожи, через которое мог бы быть введен консервант. Мы опасались, что тут могли вкрасться какие‑то ошибки. Поэтому мы провели еще одно вскрытие и еще одну серию анализов.
— На Карен Оксли, — догадалась Дженни.
— Да. — Сара Ямагути отвернулась к окну и посмотрела на улицу: не идут ли генерал Копперфильд и все остальные. Потом опять повернулась лицом к сидевшим за столом и продолжала: — Однако результаты анализов оказались точно такими же. И в этом трупе не было никаких живых бактерий. Разложение трупа было каким‑то непонятным образом полностью остановлено. Ткани насыщены консервантом. Опять пошли крайне странные исходные данные. Но мы по крайней мере были довольны хоть тем, что в первый раз не допустили никакой ошибки.
— Но если консервант вводился не через укус, то как же это было сделано? — спросил Брайс.
— Наше предположение таково, что этот консервант очень легко и быстро поглощается тканями и что он попадает в тело через контакт с поверхностью кожи, а потом за несколько секунд проникает во все ткани тела.
— Может быть, это все‑таки какой‑то нервно‑паралитический газ? — спросила Дженни. — Быть может, его консервирующее воздействие — просто один из побочных эффектов?
— Нет, — ответила Сара Ямагути. — На одежде жертв нет ни малейших следов газа, а если это был действительно газ, то такие следы обязательно должны были бы оставаться. И кроме того, хотя неизвестное нам вещество и обладает попутным токсическим воздействием, химический анализ показывает, что это не яд, каким обязательно был бы нервно‑паралитический газ, это именно консервант.
— А причиной смерти был он? — снова спросил Брайс.
— Он сыграл свою роль. Но точную причину смерти мы так и не смогли установить. Отчасти смерть произошла из‑за токсического воздействия консерванта. Однако есть признаки, которые дают основания думать, что она наступила из‑за резкой нехватки кислорода. Жертвам то ли полностью перекрывали трахею, то ли долго держали их в полупридушенном состоянии.
— То есть их так или иначе удушили? — подался вперед Брайс.
— Да. Но мы не знаем, как именно.
— Но это же невозможно, — вступила в разговор Лиза. — То, о чем вы говорите, должно было бы занять минуту или две. А все эти люди погибли очень быстро. За одну‑две секунды.
— А кроме того, — добавила Дженни, — насколько я помню обстановку в доме Оксли, там не было никаких признаков борьбы. Люди, которых убивают, обычно оказывают чертовски сильное сопротивление, ломают и переворачивают все вокруг...
— Да, — согласно кивнула доктор Ямагути. — Это совершенно непонятно.
— Почему все тела такие раздутые? — спросил Брайс.
— Мы считаем, что это реакция на консервант.
— А то, что они посиневшие — тоже?
— Нет. Это что‑то... другое.
— Что именно?
Сара ответила не сразу. Она нахмурилась и какое‑то время сидела, уставившись взглядом в содержимое своей кружки. Наконец она сказала:
— Кожа и подкожные ткани обоих трупов явно свидетельствуют о том, что эффект посинения вызван воздействием какой‑то внешней силы: это классические ушибы. Иными словами, посинение не связано со вздутием и оно не является самостоятельной аллергической реакцией на консервант. Такое впечатление, что жертвы кто‑то бил. Долго и сильно. Но это очень странно. Потому что когда избивают до таких синяков, то должен обязательно быть хотя бы один перелом. Есть и еще кое‑что столь же странное: степень посинения одинакова по всему телу. Ткани повреждены совершенно в равной степени во всех местах: на бедрах, на руках, на груди, везде. Но это просто невозможно.
— Почему? — спросил Брайс.
— Когда кого‑нибудь бьют чем‑то тяжелым, — ответила ему Дженни, — то всегда какие‑то участки тела получают более сильные повреждения, какие‑то — менее сильные. Невозможно наносить каждый удар с абсолютно одной и той же силой и под тем же самым углом, что и все другие удары. А именно так надо было бить, чтобы ушибы по всему телу были одинаковы.
— Кроме того, — добавила Сара Ямагути, — посинение есть даже в таких местах, куда не могла бы достать никакая дубинка. Скажем, под мышками. Между ягодицами. И даже на подошвах ног! Причем несмотря на то, что на миссис Оксли, например, были надеты туфли.
— По‑моему, совершенно очевидно, — сказала Дженни, — что повреждения тканей, приведшие к их посинению, наступили не в результате ударов по телу, а от чего‑то еще.
— От чего, например? — спросил Брайс.
— Понятия не имею.
— И все они умерли очень быстро, — напомнила им Лиза.
Сара откинулась на спинку стула, покачалась на его задних ножках и снова посмотрела в окно. В сторону гор. В ту сторону, где стояли передвижные лаборатории.
— Доктор Ямагути, что вы обо всем этом думаете? — Брайс невольно понизил голос. — Не как врач и специалист. А неофициально. Что вы лично думаете о том, что тут происходит? Есть у вас какое‑нибудь объяснение?
Она повернулась к нему, отрицательно покачала головой. Волосы ее взметнулись, и лучи клонящегося к закату солнца заиграли на них, отбрасывая красные, зеленые, синие блики примерно так же, как отражающийся от масляного пятна свет рождает целую гамму переливающихся красок.
— Нет. Боюсь, нет у меня никакого объяснения. И даже более или менее связных мыслей нет. Хотя...
— Хотя что?
— Н‑ну... сейчас мне уже кажется удачным, что с нами приехали Айсли и Аркхэм.
У Дженни мысль о возможности того, что здесь замешана внеземная цивилизация, по‑прежнему вызывала скептическое отношение, Лизу же, наоборот, эта мысль захватывала.
— А вы действительно думаете, что здесь могут быть пришельцы из других миров? — спросила девочка.
— Ну, в принципе могут быть и другие объяснения, — ответила Сара, — хотя трудно сейчас представить, какие именно. — Она посмотрела на свои наручные часики, нахмурилась, поерзала на стуле, потом проговорила: — Почему они так долго? — Повернувшись к окну, она внимательно и ожидающе стала смотреть на улицу.
Деревья на улице стояли абсолютно неподвижно.
Тенты перед входами в магазины не колыхались.
Весь городок застыл в оцепенении.
— Вы говорили, что они снимают защитные костюмы и переодеваются.
— Да, но это не занимает столько времени.
— Если бы что‑то случилось, мы бы услышали стрельбу.
— Или взрывы, — добавила Дженни. — Тех бутылок с зажигательной смесью, которых они столько наделали.
— Они должны были быть здесь по меньшей мере пять... даже десять минут назад, — продолжала волноваться Сара. — А их до сих пор даже не видно.
Дженни вспомнила, как поразительно тихо и незаметно подкралось оно тогда к Джейку Джонсону.
Брайс поколебался, потом отодвинул стул и встал:
— Пожалуй, не повредит, если я возьму несколько человек и схожу гляну.
Сара Ямагути резко повернулась от окна, передние ножки ее стула с резким тревожным стуком опустились на пол.
— Что‑то произошло, — сказала она.
— Да нет. Вряд ли, — возразил Брайс.
— Вы же сами это чувствуете, — сказала Сара. — Это видно по вашему лицу. О Господи!
— Не волнуйтесь, — спокойно проговорил Брайс.
Но если голос у него был спокойный, то глаза выдавали его. За последние двадцать с чем‑то часов Дженни научилась отлично прочитывать выражение этих внешне всегда полусонных глаз. Сейчас в них отражались внутреннее напряжение и ледяной, колючий страх.
— Пока еще рано беспокоиться, — сказал Брайс.
Но все они уже поняли, что случилось.
Они еще не хотели в это поверить, но они уже знали.
Кошмар начался снова.
Брайс решил, что к лабораториям вместе с ним пойдут Тал, Фрэнк и Горди.
— Я тоже пойду, — сказала Дженни.

* * *

Брайсу очень не хотелось, чтобы она шла. За нее он боялся гораздо больше, чем за Лизу, за своих подчиненных или даже за самого себя.
Между ними установилась какая‑то совершенно неожиданная и редкая душевная связь. Брайс чувствовал себя в присутствии Дженни удивительно хорошо и спокойно, и он был уверен, что и она так же чувствует себя в его присутствии. И Брайс не хотел потерять Дженни.
Поэтому он сказал:
— Я бы предпочел, чтобы вы не ходили.
— Я врач, — ответила Дженни так, словно принадлежность к этой профессии не только налагала на нее моральные обязательства, но и служила щитом, способным оградить ее в случае опасности.
— Здесь у нас настоящая крепость, — продолжал уговаривать он. — Тут безопаснее.
— Здесь нигде нет безопасного места.
— Я не говорил, что здесь безопасно. Я сказал: «безопаснее».
— Им может понадобиться врач.
— Если они подверглись нападению, то либо уже мертвы, либо пропали. Раненых мы пока что не находили, верно?
— Всегда бывает первый раз. — Дженни повернулась к Лизе и попросила: — Голубушка, принеси мою медицинскую сумку.
Девочка побежала в тот угол вестибюля, где у них было оборудовано нечто вроде походного лазарета.
— Ну уж она‑то точно останется здесь, — сказал Брайс.
— Нет, — ответила Дженни. — Она будет со мной.
— Послушайте, Дженни, — с отчаянием в голосе произнес Брайс, — в конце концов, у нас здесь ситуация военного положения. Я могу просто приказать вам остаться.
— И как же вы заставите меня выполнить этот приказ? Под дулом пистолета? — спросила Дженни, но без враждебности в голосе.
Вернулась Лиза, неся с собой черную кожаную сумку. Сара Ямагути уже стояла у выхода и оттуда окликала Брайса:
— Побыстрее. Пожалуйста, поторопитесь.
Но если на передвижные лаборатории действительно напало оно, то спешить уже, возможно, и не было смысла.
Глядя на Дженни, Брайс думал: «Я же не смогу защитить тебя, док. Неужели ты этого не понимаешь? Сиди здесь, за закрытыми окнами и охраняемыми дверями. Не заставляй меня защищать тебя, потому что ясно как день, я не смогу этого сделать. Я не сумею защитить тебя. Как не сумел защитить Эллен... и Тимми».
— Пошли, — сказала Дженни.
Мучительно сознавая, что в случае чего он будет действительно бессилен, Брайс вывел всю группу из гостиницы, я они осторожно двинулись вдоль улицы к перекрестку, понимая, что там, за углом, их вполне может подкарауливать оно. Впереди, рядом с Брайсом, шел Тал. Фрэнк и Горди замыкали процессию с тыла. Лиза, Сара Ямагути и Дженни шли в центре.
Дневное тепло стало уже уступать место вечерней прохладе.
Внизу, в долине ниже Сноуфилда, начинал собираться туман.
До наступления темноты оставалось менее трех четвертей часа. Последние лучи заходящего солнца бросали на город кровавые отсветы. Всюду уже пролегли длинные, изломанные тени. Багровое солнце отражалось в окнах домов, напоминая языки пламени. Почему‑то при взгляде на эти пламенеющие стекла Брайс подумал о фонарях из тыквы, которые они мальчишками вырезали под праздник Всех Святых: отсвет в отверстиях, обозначавших глаза, нос и рот, был очень похож на то, что отражалось сейчас в оконных стеклах.
Улица казалась даже еще более зловеще‑тихой, чем накануне вечером. Их шаги отдавались громким и гулким эхом, словно они шли не по мостовой, а по огромному пустому собору.
Они осторожно повернули за угол.
Посередине улицы лежали три смятых и пустых защитных костюма. Еще один пустой костюм лежал так, что половина его была на мостовой, а половина — в придорожной канаве. Два шлема были разбиты.
Вокруг были разбросаны автоматы, неиспользованные бутылки с «молотовским коктейлем» аккуратным рядком выстроились вдоль тротуара.
Задняя дверь грузовика была открыта. Внутри, в кузове, валялись еще несколько пустых защитных костюмов и несколько автоматов. Людей не было.
— Генерал? Генерал Копперфильд? — громко крикнул Брайс.
Гробовое молчание.
Все тихо, как на Луне.
— Сет? — окликнула Сара Ямагути. — Билл? Билл Беттенби? Гэйлен? Ответьте кто‑нибудь, пожалуйста!
Ничего. Никто не ответил.
— Они не успели даже ни разу выстрелить, — произнесла Дженни.
— Даже крикнуть, — сказал Тал. — Наши ребята у входа в гостиницу услышали бы, если бы они закричали.
— Вот черт, — проговорил Горди.
Задние дверцы обеих лабораторий были приоткрыты.
У Брайса было такое ощущение, что внутри их кто‑то поджидает.
Ему хотелось повернуться и уйти. Но он не мог. Он был тут главным. И если он поддастся панике, то запаникуют все. А паника — это верная смерть.
Сара двинулась к двери первой лаборатории.
Брайс остановил ее.
— Там же мои друзья, черт возьми, — рассердилась она.
— Я знаю. Но дайте я вначале проверю, — сказал он.
Несколько мгновений, однако, он был не в состоянии стронуться с места.
Его сковал страх.
Он не мог заставить себя сдвинуться даже на дюйм.
Но в конце концов он все‑таки переборол себя.

31
Компьютерные игры

В одной руке Брайс держал наготове взведенный револьвер. Другой он дотянулся до дверцы лаборатории и резко распахнул ее. Одновременно он отпрыгнул назад, продолжая держать дверной проем под прицелом своего револьвера.
Лаборатория была пуста. На полу валялись два смятых защитных костюма, третий был переброшен через спинку вращающегося кресла перед одним из компьютерных терминалов.
Брайс направился к задней дверце второй лаборатории.
— Давайте эту я проверю, — сказал Тал.
Брайс отрицательно покачал головой:
— Нет, ты стой здесь. Охраняй женщин: они без оружия. Если, когда я открою дверь, оттуда что‑нибудь выскочит, удирайте со всех ног.
Брайс подошел к двери второй лаборатории и остановился. Сердце у него колотилось вовсю. Он взялся за ручку двери. Снова выждал немного. Потом распахнул дверь даже с большими предосторожностями, чем открывал дверь первой лаборатории.
И эта лаборатория тоже была пуста. Два защитных костюма внутри. Ничего больше.
Пока Брайс всматривался во внутреннее помещение лаборатории, свет под потолком мигнул и погас. От неожиданности Брайс даже вздрогнул. Но уже в следующее мгновение свет появился снова, хотя теперь он шел не от установленных под потолком ламп: свет был какой‑то необычный, зеленоватый, и Брайс насторожился. Потом он понял, что свет этот исходил от трех экранов компьютера, которые все включились одновременно. И выключились. Снова включились. Выключились. Включились, выключились, включились, выключились... Сначала они включались и выключались все вместе, одновременно, потом стали делать это поочередно, так что возникло впечатление, будто свет движется от экрана к экрану по кругу. Наконец, все они включились в последний раз и остались в таком состоянии, наполнив помещение лаборатории зловещим призрачным сиянием.
— Я войду, — сказал Брайс.
Прежде чем остальные успели возразить, он был уже на ступеньке и вошел внутрь. Там он подошел к первому терминалу, на темно‑зеленом экране которого бледно‑зелеными буквами светились несколько слов:
— ИИСУС МЕНЯ ЛЮБИТ, И Я ЭТО ЗНАЮ.
Брайс взглянул на два других экрана. На них были высвечены те же слова.
Экран мигнул. Теперь появились новые слова:
— ТАК БИБЛИЯ УЧИТ МЕНЯ.
Брайс нахмурился.
Что за странная программа? Это же слова той песенки, что раздавалась из раковины на кухне гостиницы.
— В БИБЛИИ ПОЛНО ЧУШИ, — заявил ему компьютер.
Экран мигнул.
— А ИИСУС МОЖЕТ КАТИТЬСЯ К ПСАМ В...
Эти слова держались на экранах дольше остальных. Брайсу показалось, что исходящий от экранов зеленый свет веет холодом. Пламя в камине излучает вокруг себя жар, а от свечения этих экранов исходил пронизывающий холод.
Нет, то, что показывали экраны, не могло быть обычной компьютерной программой. Подчиненные генерала Копперфильда не могли заложить в компьютер подобное ни при каких обстоятельствах, ни по какой логике, ни в каких целях, ни для какого анализа.
Экраны мигнули.
— ИИСУС МЕРТВ. БОГ МЕРТВ.
Снова мигнули.
— Я ЖИВ.
Опять мигнули.
— ХОЧЕШЬ ПОИГРАТЬ В 20 ВОПРОСОВ И ОТВЕТОВ?
С изумлением глядя на экран, Брайс ощущал, как внутри него поднимается почти животное чувство примитивного ужаса, как суеверные страх и трепет охватывают его всего, целиком и полностью, перехватывают ему горло Но он не мог понять, чем это вызвано. Какими‑то глубинами своего сознания, почти подсознанием он чувствовал, что рядом с ним находится нечто крайне злое, древнее и... знакомое. Но откуда оно может быть ему знакомо? Он ведь даже не знает, что око такое. И тем не менее... Пожалуй, он действительно знал его. Где‑то в самой глубине сознания. Инстинктивно. Если бы только он мог добраться до самой сокровенной сути самого себя, пробраться под ту видимость культуры, что так пронизана скептицизмом, если бы он мог докопаться до глубин своей расовой памяти, то, возможно, там бы он и нашел правду о том, что напало на жителей Сноуфилда и убило их.
Экраны опять мигнули.
— ШЕРИФ ХЭММОНД?
Мигание.
— ХОЧЕШЬ ПОИГРАТЬ СО МНОЙ В 20 ВОПРОСОВ И ОТВЕТОВ?
То, что компьютер назвал его по имени, потрясло Брайса. Но за этим последовал гораздо более неожиданный и неприятный сюрприз.
— ЭЛЛЕН.
На экране загорелось имя, имя его погибшей жены, и Брайс почувствовал, как напрягся, напружинился каждый мускул его тела. Он ждал, пока появятся какие‑то дополнительные слова, но тянулись мгновения, на экране было только это, такое дорогое для него имя, и он не мог отвести от него взгляда, а потом...
— ЭЛЛЕН ГНИЕТ.
У него перехватило дыхание.
Откуда оно знает про Эллен?
Экран мигнул.
— ЭЛЛЕН КОРМИТ ЧЕРВЕЙ.
А это еще что такое? И для чего?
— ТИММИ УМРЕТ.
Предсказание четко высвечивалось на экране, зеленое на зеленом.
Он почувствовал приступ удушья.
— Нет, — негромко произнес он. На протяжении последнего года ему не раз казалось, что будет лучше, если Тимми действительно умрет. Лучше, чем такое вот медленное угасание. Еще вчера он мог сказать, что быстрая смерть сына была бы Божьим благословением. Сейчас он уже так не думал. Сноуфилд показал ему, что нет ничего хуже смерти. Когда ты в руках смерти, то надежды уже нет. Но пока Тимми жив, всегда будет оставаться вероятность выздоровления. В конце концов, врачи говорят, что мозг мальчика поражен не так уж сильно. Поэтому, если он когда‑нибудь очнется от этого противоестественного сна, то у него есть хорошие шансы восстановить нормальные функции и способности. Шансы, возможность, надежда. Вот почему Брайс сказал компьютеру «нет». Твердое «нет».
Снова мигание.
— ТИММИ СГНИЕТ. ЭЛЛЕН ГНИЕТ. ЭЛЛЕН ГНИЕТ В АДУ.
— Кто ты такой? — требовательно спросил Брайс.
Однако стоило ему произнести эти слова, как он почувствовал себя глупо. Ведь с компьютерами не разговаривают так, словно они тоже живые существа. Если он хочет задать компьютеру вопрос, то надо его напечатать.
— ПОБЕСЕДУЕМ?
Но Брайс уже отвернулся от экрана. Он подошел к двери и выглянул наружу.
При виде его на лицах всех, кто там ждал, возникло выражение облегчения.
Откашлявшись и стараясь не показать, насколько он потрясен, Брайс позвал:
— Доктор Ямагути, мне нужна ваша помощь.
Тал, Дженни, Лиза и Сара Ямагути забрались в лабораторию. Фрэнк и Горди остались снаружи, у дверей, нервно оглядывая улицу, где уже быстро темнело.
Брайс жестом показал Саре на экраны компьютера.
— ПОБЕСЕДУЕМ?
Он рассказал о том, что высвечивалось на экранах терминалов в последние несколько минут, но не успел он закончить, как Сара перебила его:
— Это невозможно. В этом компьютере нет ни программы, ни словаря, которые бы давали возможность...
— Кто‑то управляет вашим компьютером, — возразил Брайс.
— Управляет? Как? — нахмурилась Сара.
— Я не знаю.
— Кто?
— Не кто, а скорее уж что, — проговорила Дженни, обнимая сестру.
— Да, — поддержал ее Тал. — Эта штука, этот убийца, кем бы он там, черт возьми, ни был — вот кто управляет вашим компьютером, доктор Ямагути. Это оно.
Явно продолжая сомневаться, Сара Ямагути села за один из терминалов и включила автоматический принтер. Если из этого что‑нибудь получится, пусть у нас хотя бы останется запись разговора". Ее маленькие, почти детские изящные руки замерли над клавиатурой; Брайс стоял у нее за спиной и следил за экраном из‑за ее плеча; Тал, Дженни и Лиза повернулись к двум другим экранам в тот самый момент, когда они мигнули и изображение с них стерлось. Сара посмотрела на светящийся ровным зеленым светом экран и наконец набрала код доступа и первый вопрос.
— ЕСТЬ ТАМ КТО‑НИБУДЬ?
Немедленно последовал ответ, и принтер застучал, печатая его:
— ДА.
— КТО ВЫ?
— НЕИСЧИСЛИМЫЙ.
— Что это значит? — спросил Тал.
— Не знаю, — ответила доктор Ямагути.
Она повторила вопрос и получила опять тот же самый непонятный ответ:
— НЕИСЧИСЛИМЫЙ.
— Спросите, как его зовут, — посоветовал Брайс.
Сара напечатала вопрос, и набранные ею слова появились сразу на всех трех экранах:
— У ВАС ЕСТЬ ИМЯ?
— ДА.
— КАК ВАС ЗОВУТ?
— МНОГО.
— У ВАС МНОГО ИМЕН?
— ДА.
— НАЗОВИТЕ ОДНО ИЗ НИХ?
— ХАОС.
— КАКИЕ ЕЩЕ ИМЕНА У ВАС ЕСТЬ?
— ТЫ ГЛУПАЯ НАДОЕДЛИВАЯ БЛЯДЬ. СПРОСИ О ЧЕМ‑НИБУДЬ ДРУГОМ.
Сара потрясенно посмотрела на Брайса:
— Ну, уж подобного слова в компьютерном языке точно нет.
— Не спрашивайте, кто он, — проговорила Лиза. — Спросите лучше, что оно такое.
— Верно, — согласился Тал. — Посмотрим, даст ли оно какое‑нибудь физическое описание себя.
— Оно решит, что мы задаем вопросы, чтобы проверить, исправен ли компьютер, — ответила Сара, — и начнет выдавать нам схемы его цепей.
— Не начнет, — возразил Брайс. — Не забывайте, вы сейчас ведете диалог не с компьютером. Это что‑то другое. Компьютер сейчас — только средство общения.
— Да. Да, конечно, — сказала Сара. — Хоть он меня только что и обозвал, я все еще по привычке отношусь к нему, как к нашему старому доброму Медди. Подумав минуту, она напечатала:
— ДАЙТЕ СВОЕ ФИЗИЧЕСКОЕ ОПИСАНИЕ.
— Я ЖИВОЙ.
— БУДЬТЕ ОПРЕДЕЛЕННЕЕ, — потребовала Сара.
— Я ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ НЕОПРЕДЕЛЕНЕН.
— ВЫ ЧЕЛОВЕК?
— Я ОБЛАДАЮ СПОСОБНОСТЬЮ БЫТЬ И ИМ ТОЖЕ.
— Оно просто играет с нами, — сказала Дженни. — Развлекается.
Брайс провел рукой по лицу.
— Спросите его, что стало с Копперфильдом.
— ГДЕ ГЭИЛЕН КОППЕРФИЛЬД?
— МЕРТВ.
— ГДЕ ЕГО ТЕЛО?
— ИСЧЕЗЛО.
— КУДА ИСЧЕЗЛО?
— ТЫ НАДОЕДЛИВАЯ СУКА.
— ГДЕ ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ, КТО БЫЛ ВМЕСТЕ С ГЭЙЛЕНОМ КОППЕРФИЛЬДОМ?
— МЕРТВЫ.
— ТЫ УБИЛ ИХ?
— ДА.
— ЗАЧЕМ?
— ВЫ...
Сара постучала по клавишам:
— ПОЯСНИ.
— ВЫ ВСЕ...
— ПОЯСНИ.
— ВЫ ВСЕ МЕРТВЫ.
Брайс увидел, как у Сары задрожали руки. Они, однако, продолжали бегать по клавиатуре так же четко и умело, как и прежде:
— ЗАЧЕМ ТЫ ХОЧЕШЬ НАС УБИТЬ?
— ВЫ ДЛЯ ЭТОГО И СУЩЕСТВУЕТЕ.
— ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО МЫ СУЩЕСТВУЕМ ТОЛЬКО ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ НАС УБИВАТЬ?
— ДА. ВЫ СКОТ. СВИНЬИ. ВЫ ВСЕ ДРЯНЬ.
— КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?
— ПУСТОТА.
— ПОЯСНИ.
— ПУСТОЕ МЕСТО.
— КАК ТЕБЯ ЗОВУТ?
— ЛЕГИОН.
— ПОЯСНИ.
— X... Я ТЕБЕ ПОЯСНЮ, СУКА ТЫ ПРИСТАВУЧАЯ.
— Это просто черт знает что, — проговорила, вся вспыхивая, Сара.
— Такое впечатление, словно оно находится здесь, прямо среди нас, — сказала Лиза.
Дженни покрепче обняла сестру за плечи, стараясь приободрить ее, и спросила:
— Что ты имеешь в виду, голубушка?
Дрожащим, напряженным голосом девочка ответила:
— Его присутствие тут ощущается почти физически. — Лиза быстро обвела взглядом всю лабораторию. — Даже воздух кажется каким‑то более густым, чем обычно. Тебе не кажется? И более холодным. Такое впечатление, как будто что‑то вот‑вот... возникнет тут прямо перед нами. Материализуется.
Брайс очень хорошо понимал, что она имеет в виду.
Тал поймал взгляд Брайса и слегка кивнул. Он тоже испытывал такое же ощущение.
Брайс, однако, был уверен: то, что они сейчас все испытывали, было не более чем субъективными ощущениями. На самом же деле ничто не могло тут материализоваться. И воздух был не гуще, чем за минуту до этого: он лишь казался сгустившимся, потому что все они находились в напряжении, а когда человек пребывает в таком состоянии, ему обычно всегда становится труднее дышать. А что воздух стал холоднее... ну, так это потому, что близится ночь.
Изображение на всех экранах исчезло. Потом вдруг появился вопрос:
— КОГДА ОН ПРИЕЗЖАЕТ?
— ПОЯСНИ, — напечатала Сара.
— КОГДА ПРИЕЗЖАЕТ ЭКЗОРСИСТ?
— Господи, — произнес Тал, — это еще что такое?
— ПОЯСНИ, — снова напечатала Сара.
— ТИМОТИ ФЛАЙТ.
— Вот это да! — удивилась Дженни.
— Оно знает этого Флайта, — проговорил Тал. — Но откуда? И такое впечатление, что оно его боится. Или здесь что‑то другое?
— ТЫ БОИШЬСЯ ФЛАЙТА?
— ГЛУПАЯ СУКА.
— ТЫ БОИШЬСЯ ФЛАЙТА? — продолжала настаивать Сара, решив не обращать внимания на оскорбления.
— Я НИЧЕГО НЕ БОЮСЬ.
— ПОЧЕМУ ФЛАЙТ ТЕБЯ ИНТЕРЕСУЕТ?
— Я УЗНАЛ, ЧТО ОН ЗНАЕТ.
— ЧТО ОН ЗНАЕТ?
— ОБО МНЕ.
— Ну что ж, — сказал Брайс, — по крайней мере теперь мы можем быть уверены, что Флайт не просто еще один удачливый конъюнктурщик.
Сара снова застучала по клавишам:
— ФЛАЙТ ЗНАЕТ, КТО ТЫ?
— ДА. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН БЫЛ ТУТ.
— ЗАЧЕМ ОН ТЕБЕ ТУТ НУЖЕН?
— ОН МОЙ МАТФЕЙ.
— ПОЯСНИ.
— ОН МОЙ МАТФЕЙ, МАРК, ЛУКА И ИОАНН.
Сара нахмурилась и посмотрела на Брайса. Потом ее руки снова запорхали над клавиатурой:
— ТЫ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ, ЧТО ФЛАЙТ — ТВОЙ АПОСТОЛ?
— НЕТ. ОН МОЙ БИОГРАФ. ОН ВЕДЕТ ЛЕТОПИСЬ МОИХ ДЕЛ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОН БЫЛ ТУТ.
— ТЫ ХОЧЕШЬ УБИТЬ И ЕГО ТОЖЕ?
— НЕТ. Я ДАМ ЕМУ БЕЗОПАСНЫЙ ПРОХОД.
— ПОЯСНИ.
— ВЫ ВСЕ УМРЕТЕ. НО ФЛАЙТУ БУДЕТ ПОЗВОЛЕНО ЖИТЬ. СКАЖИТЕ ЕМУ ЭТО. ОН НЕ ПРИЕДЕТ, ЕСЛИ НЕ БУДЕТ УВЕРЕН, ЧТО ЕМУ ГАРАНТИРОВАН БЕЗОПАСНЫЙ ПРОХОД.
Теперь руки у Сары тряслись, как никогда прежде. Она ошиблась, ударила не по той клавише, пришлось стирать набранное и начинать все сначала. Но в конце концов она напечатала вопрос:
— ЕСЛИ МЫ ПРИВЕЗЕМ ФЛАЙТА В СНОУФИЛД, ТЫ ОСТАВИШЬ НАС В ЖИВЫХ?
— ВЫ МОИ.
— ТЫ ОСТАВИШЬ НАС В ЖИВЫХ?
— НЕТ.
До сих пор Лиза держалась мужественнее, чем позволял ожидать ее возраст. Но когда она прочла написанную так ясно и четко на экране компьютера ожидающую ее судьбу, крепиться дальше оказалось выше ее сил. Она негромко расплакалась.
Дженни, как могла, старалась утешить и успокоить девочку.
— Что бы это ни было, — сказал Тал, — но самонадеянности ему не занимать.
— Ничего, мы пока еще не умерли, — приободрил всех присутствующих Брайс. — У нас есть надежда. И пока мы живы, надежда будет всегда.
Сара снова застучала по клавишам:
— ОТКУДА ТЫ?
— ИЗ НЕЗАПАМЯТНЫХ ВРЕМЕН.
— ПОЯСНИ.
— СУКА НАДОЕДЛИВАЯ.
— ТЫ С ДРУГОЙ ПЛАНЕТЫ?
— НЕТ.
— Вот и ответ для Айсли и Аркхэма, — сказал Брайс, не сразу сообразив, что и Айсли, и Аркхэм уже погибли, а тела их исчезли.
— Если оно не врет, — сказала Дженни.
Сара вернулась к вопросу, который она собиралась задать раньше:
— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?
— ТЫ МНЕ НАДОЕЛА.
— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?
— ГЛУПАЯ БАБА.
— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?
— ОТВАЛИ.
— ЧТО ТЫ ТАКОЕ?
На этот раз Сара с такой силой ударяла по клавишам, что Брайс заволновался, как бы они не сломались. Гнев явно вытеснил у Сары всякий страх.
— Я — ГЛАСИАЛАБОЛЛА.
— ПОЯСНИ.
— ЭТО МОЕ ИМЯ. Я КРЫЛАТЫЙ ЧЕЛОВЕК С СОБАЧЬИМИ ЗУБАМИ. ИЗО РТА У МЕНЯ ИДЕТ ПЕНА. Я НАВЕЧНО ОСУЖДЕН НА ТО, ЧТОБЫ ИЗО РТА У МЕНЯ ШЛА ПЕНА.
Брайс смотрел на экран, ничего не понимая. Это оно что, серьезно? Крылатый человек с собачьими зубами? Да нет, не может быть. Оно просто опять морочит им головы, снова развлекается. Но какое же это развлечение, что в нем приятного или интересного оно для себя находит?
С экранов стерлось изображение.
Пауза.
Потом стали появляться новые слова, хотя Сара не задавала никаких вопросов.
— Я — ГАБОРИЙ. У МЕНЯ ТРИ ГОЛОВЫ — ОДНА ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ, ОДНА КОШАЧЬЯ И ОДНА ЗМЕИНАЯ.
— Это еще что за чушь собачья? — проговорил отчаявшийся что‑либо понять Тал.
Воздух в лаборатории стал определенно холоднее.
Это всего лишь ветер, успокоил себя Брайс. Ветер задувает в дверь и несет с собой прохладу наступающей ночи.
— Я — РАНТАН.
Мигание экранов.
— Я — ПАЛЛАНТР.
Опять мигание.
— Я — АМЛЮТИЙ, ОЛФИН, ЭПИНИЙ, ФУАРД, ВЕЛИАР, ОМГОРМА, НЕБИРОС, ВААЛ, ЭЛИГОР И МНОГОЕ ДРУГОЕ.
Эти странные имена высветились на мгновение на всех трех экранах, потом изображение мигнуло, и они исчезли.
— Я ВСЕ И НИЧЕГО. Я — НИЧТО. Я — ВСЕ.
Изображение снова мигнуло, слова пропали.
Секунду, другую, третью экраны всех трех терминалов горели ярким чистым зеленым светом. Потом они потухли.
Зажглась лампочка под потолком.
— Интервью окончено, — сказала Дженни.
Велиар. Это было одно из тех имен, которыми оно себя назвало.
Брайс не отличался особенно ревностной религиозностью, но он был достаточно хорошо начитан для того, чтобы знать, что Велиар — это то ли одно из обозначений Сатаны, то ли имя одного из падших ангелов. Он, правда, не был точно уверен, что именно из двух.
Горди Брогэн был среди них самым религиозным человеком, глубоко верующим католиком. Поэтому когда Брайс вышел самым последним из передвижной лаборатории, то показал Горди распечатку имен, сделанную в конце записи этого странного разговора, и спросил, не говорит ли какое‑нибудь из этих имен что‑либо Горди.
Пока Горди читал, они стояли на тротуаре возле лаборатории. Быстро опускались сумерки. Через двадцать ми‑пут, а возможно даже и раньше, будет уже совсем темно.
— Вот, — сказал Горди. — Это имя, Ваал. — Он показал пальцем соответствующее место в сложенной гармошкой распечатке. — Не могу точно сказать, где оно мне раньше встречалось. Но не в церкви и не в катехизисе. Возможно, я о нем где‑то читал.
В том, как говорил Горди, Брайс уловил какие‑то странные тон и ритм. Это не была просто речь нервничающего человека, которому не по себе. Несколько слов Горди произносил слишком медленно, растянуто, несколько следующих — чересчур быстро, потом опять медленно, а потом снова — с почти лихорадочной быстротой.
— В какой‑нибудь книге? — спросил Брайс. — Может быть, в Библии?
— Нет, не думаю. Я мало читал Библию. Хотя надо было бы. Надо было постоянно ее читать. Но имя это я встречал в какой‑то обычной книге. В каком‑то романе. Не помню.
— А кто он такой, этот Ваал? — спросил Брайс.
— По‑моему, это должен быть какой‑то очень сильный демон, — проговорил Горди. Но теперь уже что‑то странное творилось не столько с его голосом, но и с ним самим.
— А другие имена? — спросил Брайс.
— Мне они ничего не говорят.
— Я подумал, не имена ли это других демонов?
— Знаете, католическая церковь не очень поощряет всю эту чертовщину и мало говорит о ней, — ответил Горди, все в той же странной манере. — Хотя, может быть, стоило бы говорить об этом чаще. Да. Определенно стоило бы. Потому что мне кажется, что вы правы. Мне кажется, это действительно имена демонов.
Дженни устало вздохнула:
— Значит, оно опять только поиграло с нами.
Горди энергично затряс головой:
— Нет. Это не игра. Ничего подобного. Оно говорило правду.
Брайс нахмурился:
— Горди, неужели же ты и вправду думаешь, что это действительно какой‑нибудь демон, или сам Сатана, или кто‑то еще в этом роде?
— Чепуха все это, — сказала Сара Ямагути.
— Конечно, — согласилась Дженни. — Этот концерт на компьютерах, разговоры о демоне — все это только для того, чтобы еще больше заморочить нам головы и сбить нас с толку. Оно никогда не скажет нам правды о себе, потому что если мы узнаем правду, то сумеем придумать и способ победить его.
— А как в таком случае вы объясните распятие священника над алтарем в церкви Божьей Матери на Горе? — спросил Горди.
— Это только часть того, что нам пока непонятно, — сказал Тал.
Глаза у Горди стали какие‑то странные. Сейчас в них не просто отражался страх. Это были глаза человека, переживающего сильнейшие духовные страдания, даже душевную агонию.
«Я должен был раньше обратить внимание на то, что он впадает в такое состояние», — отругал себя Брайс.
Горди заговорил — негромко, но с захватывающей убедительностью:
— По‑моему, скорее всего, это пришло время. Конец. Наступает начало конца. Наконец‑то. Точь‑в‑точь как говорится в Библии. Я никогда в это не верил. Верил во все, чему учит церковь. Кроме этого. В Судный день я не верил. Я всегда почему‑то считал, что жизнь будет продолжаться как обычно, и продолжаться вечно. А вот теперь он наступает, верно? Да. Наступает Страшный Суд. Не только для тех, кто жил в Сноуфилде. Для всех нас. Это конец. И я задаю себе вопрос: как оценят на Страшном Суде меня и мою жизнь? И я боюсь. Боюсь, потому что мне был дан дар, очень необычный дар, а я его растратил зря. Мне был дан дар Святого Франциска. Я всегда умел ладить с животными. Нет, правда. На меня никогда не залаяла ни одна собака. А вы и не знали этого, да? Ни одна кошка никогда меня не оцарапала. Животные меня понимают. Они мне доверяют. Может быть, они меня даже любят. Мне ни разу не попалось ни одно животное, которое бы отнеслось ко мне плохо. Я могу уговорить дикую белку есть прямо у меня из руки. Это дар. И мои родители хотели, чтобы я стал ветеринаром. А я отвернулся и от них, и от своего дара. И вместо этого стал полицейским. Взял в руки оружие. Оружие. Я был создан не для того, чтобы браться за оружие. Только не я. Нет. Я это сделал отчасти потому, что знал: это не понравится моим родителям. Так я выражал свою самостоятельность, понимаете? Но я забыл. Забыл о том, что Библия учит: почитай отца и матерь своих. А я вместо этого причинил им боль. И отвернулся от того дара, который ниспослал мне Бог. Больше того. Хуже того. Я наплевал на этот дар — вот что я сделал. Вчера вечером я решил, что сложу оружие, уйду из полиции и стану ветеринаром. Но мне кажется, что уже поздно. Суд уже идет, а я этого не понял. Я наплевал на дар, которым наградил меня Господь, и теперь... Я боюсь.
Брайс не знал, что и как можно было бы возразить Горди. Его воображаемые грехи были настолько далеки от подлинного, настоящего зла, что можно было разве что рассмеяться. Если кому‑то из них и было уготовано место в Раю, этим человеком наверняка был именно Горди. Нет, Брайс ни на мгновение не верил в то, будто действительно настал день Страшного Суда. Совершенно не верил. Но ему никак не приходило в голову, что можно было возразить Горди: этот большой ребенок с открытой, кровоточащей душой слишком глубоко погрузился в себя, и вывести его из этого состояния было уже невозможно.
— Тимоти Флайт ученый, а не богослов, — уверенно и твердо проговорила Дженни. — И если у Флайта есть какое‑то объяснение тому, что здесь случилось, то это объяснение наверняка научное, а не религиозное.
Но Горди ее не слушал. По его лицу градом катились слезы. Взгляд у него был остановившийся, отсутствующий. Он слегка откинул голову и посмотрел на небо, но видел он в этот момент наверняка не заходящее солнце, а какую‑нибудь широкую небесную дорогу, по которой должны скоро спуститься на огненных колесницах архангелы и небесное воинство.
Он был не в том состоянии, когда человеку можно доверить огнестрельное оружие. Брайс потихоньку вытащил у Горди из кобуры револьвер в забрал его себе. Но Горди, похоже, даже не заметил этого.
Брайс видел, что этот странный, произнесенный вслух внутренний монолог Горди сильно подействовал на Лизу. Она выглядела ошеломленной, оглушенной, как после сильного удара.
— Ничего, — успокоил ее Брайс. — Пока еще не конец света. И не день Страшного Суда. Горди немного... переволновался. Мы отсюда выберемся. И все закончится благополучно. Ты мне веришь, Лиза? Ну‑ка, подними свой симпатичный подбородок кверху! И постарайся еще немного побыть мужественной и храброй, ладно?
Лиза не сразу отреагировала на его слова. Но потом где‑то в глубинах своей души она смогла отыскать новые запасы сил и душевной стойкости. Она молча кивнула. Она даже сумела улыбнуться ему в ответ слабой и неуверенной улыбкой.
— Ты потрясающая девчонка, — сказал ей Брайс. — Почти как твоя старшая сестра.
Лига взглянула искоса на Дженни, потом слова перевела взгляд на Брайса.
— А вы потрясающий шериф, — ответила она.
«Интересно, у меня сейчас улыбка такая же дрожащая, как у нее, или нет», — подумал Брайс.
Доверие, прозвучавшее в ее словах, заставило его смутиться: он‑то сам понимал, что доверия этого не заслуживает.
«Я солгал тебе, девочка, — подумал он. — Смерть все еще ходит рядом с нами. И она обязательно нанесет удар снова. Может быть, это произойдет не в ближайший час. Возможно, даже не в ближайшие сутки. Но рано или поздно она обязательно нанесет удар снова».
Конечно, он никак не мог этого знать, но одному из них суждено было умереть уже в следующую минуту.

32
Судьба

Утро понедельника Флетчер Кейл потратил главным образом на то, чтобы методично, комнату за комнатой, разгромить весь дом Джейка Джонсона в Санта‑Мире. Он получал от этого занятия огромное, ни с чем не сравнимое наслаждение.
В большой кладовке, что была рядом с кухней, Кейл наконец‑то обнаружил тайник Джонсона. Тайник этот был не среди полок, забитых таким количеством консервов, бутылок и всяких других съестных припасов, которого хватило бы по меньшей мере на год. И не на полу, где были горой навалены другие запасы. Нет: настоящее сокровище было спрятано под полом кладовки — под свободно положенным, не закрепленным линолеумом, под досками пола, в специально сделанном тайнике.
Здесь был небольшой, но очень тщательно подобранный запас оружия, способный произвести впечатление на любого. Каждая вещь была отдельно обернута в водонепроницаемую пленку. Поочередно разворачивая их, Кейл испытывал такое же чувство, как в детстве, когда утром после Рождества вскрывал сложенные под елкой подарки. Здесь были два боевых «магнума» производства компании «Смит и Вессон» — лучшие и самые мощные револьверы в мире. Ничего более внушительного, чем «магнум», просто не существовало в природе: выстрелом из такого револьвера можно было бы уложить наповал даже медведя. Более легкий «магнум» тридцать восьмого калибра отличался очень высокой точностью попадания и был незаменим в ближнем бою. Был дробовик: «ремингтон‑870» двенадцатого калибра с настраиваемым по глазам оптическим прицелом, со складным прикладом, пистолетной рукояткой, дополнительными магазинами и ремнем. Была полуавтоматическая винтовка М‑1. Но, что еще лучше здесь лежал великолепный боевой автомат «хеклер и кох ХГ‑91», а к нему восемь полных тридцатизарядных магазинов и отдельно еще две тысячи патронов.
Кейл просидел почти целый час, рассматривая оружие и играя с ним, любовно его поглаживая. Если по дороге в горы его засекут легавые, они об этом пожалеют. Крепко пожалеют.

* * *

В тайнике под полом кладовки были и деньги. Много денег. Банкноты были туго скручены в цилиндрики, обвязаны резинками и плотно набиты в пять больших, хорошо закрытых глиняных кувшинов: в каждом из них лежало от трех до пяти таких скруток.
Кейл вынес кувшины на кухню и расставил их на столе. Потом залез в холодильник, надеясь найти там пиво, но ему пришлось удовлетвориться банкой «пепси». После чего он уселся за стол и принялся подсчитывать свои сокровища.
Шестьдесят три тысячи четыреста сорок долларов.
Одной из самых старых местных легенд, давно уже передававшейся из уст в уста в округе Санта‑Мира, было предание о тайном богатстве Большого Ральфа — Джонсона‑старшего, — сколоченном на взятках и других незаконных доходах. По‑видимому, найденная Кейлом сумма была последними остатками неправедного состояния, припрятанного в свое время Большим Ральфом. Что ж, Кейлу как раз примерно столько и недоставало для того, чтобы начать новую жизнь.
Ирония судьбы заключалась в том, что, если бы такие деньги попали ему в руки неделю назад, ему бы не пришлось убивать Джоанну и Денни. Этой суммы было бы более чем достаточно для того, чтобы он сумел выкрутиться из трудного положения, сложившегося с «Высокогорными инвестициями».
Полтора года тому назад, когда он стал одним из партнеров в «Высокогорных инвестициях», он и представить себе не мог, что этот шаг приведет к катастрофе. В то время ему казалось, что компания открывает перед ним просто‑таки золотые возможности, которые рано или поздно обязательно оправдаются.
Каждый из партнеров «Высокогорных инвестиций» внес тогда одну седьмую часть тех средств, которые были необходимы, чтобы приобрести и обустроить участок размером в тридцать акров на высокогорье Хайлайн‑ридж, вдоль восточной границы округа Санта‑Мира. Чтобы только войти в число партнеров, Кейлу пришлось тогда пустить на это начинание все, чем он располагал, до последнего доллара, но ему казалось, что потенциальная отдача начинаемого дела вполне оправдывает связанный с ним риск.
Однако проект освоения этого участка на деле обернулся бездонной бочкой, ненасытно пожиравшей все новые и новые средства.
По первоначальным условиям сделки, если бы со временем выяснилось, что стартового капитала недостаточно для завершения начатых работ, каждый из партнеров имел право на этом этапе заново решать, оставаться ему в деле или же выходить из него. Но если Кейл — или любой другой из партнеров — не мог внести дополнительные средства, то он немедленно выбывал из «Высокогорных инвестиций», не получая никакой компенсации за то, что успел вложить в эту компанию: так сказать, «большое спасибо и до свидания». После чего вложенные им средства и причитающаяся ему доля делились поровну между остающимися партнерами. Такие условия обеспечивали реальное финансирование проекта, привлекая к участию в нем, как правило, только тех вкладчиков, которые располагали значительными свободными средствами. Но участие в соглашении подобного рода требовало железного здоровья и крепких нервов.
Кейл в свое время не подумал о том, что могут потребоваться дополнительные средства. Изначально собранный капитал показался ему более чем достаточным. Но он ошибся.
Когда было объявлено о необходимости внести еще тридцать пять тысяч долларов, Кейл был потрясен, но из колеи его это не вышибло. По его прикидкам, десять тысяч они могли занять у родителей Джоанны, еще на двадцать тысяч продать что‑нибудь из того, что было у них в доме, а наскрести остающиеся пять тысяч как‑нибудь бы удалось.
Единственной трудностью во всем этом была Джоанна.
Она с самого начала была против того, чтобы он связывался с «Высокогорными инвестициями». Она утверждала, что ему это не по средствам и что вообще ему давно пора прекратить изображать из себя крупного финансового воротилу.
Но он ввязался, и теперь надо было выкладывать дополнительную сумму, а Джоанна упивалась своим отчаянием. Не явно, конечно. Для этого она была достаточно умна. Она понимала, что поза мученицы для нее гораздо выгоднее, чем поза гарпии. Она никогда не упрекала его прямо — дескать, «я же тебе говорила», — но этот упрек и самодовольная уверенность в своей правоте постоянно читались в ее взгляде, постоянно чувствовались в том, как она обращалась с ним.
Наконец он сумел‑таки уговорить ее перезаложить дом и взять в долг у ее родителей. Добиться этого было не просто.
Он улыбался, согласно кивал, с готовностью принимал все ее елейные советы, терпел язвительные замечания. Но он дал себе твердое обещание, что в конечном счете отплатит всем той же монетой. Точно так же ткнет их мордами в такое же дерьмо, какое они заставляли сейчас глотать его самого. Когда «Высокогорные инвестиции» принесут ему потрясающий успех, он заставит всех их приползти к нему на коленях. И прежде всего Джоанну.
Потом, к его ужасу, пришло второе извещение, гласившее, что каждый из семи партнеров должен внести дополнительную сумму. На этот раз она составляла сорок тысяч долларов.
Он мог бы найти и эти деньги, если бы только Джоанна искренне захотела помочь ему преуспеть. Она могла бы взять эту сумму из фонда. Когда через пять месяцев после того как родился Денни, умерла бабушка Джоанны, то почти всю недвижимость, которая у нее была — на пятьдесят тысяч долларов, — старая карга оставила в виде фонда своему единственному правнуку. Джоанна же была назначена главной распорядительницей этого фонда. Поэтому, когда от «Высокогорных инвестиций» поступило второе дополнительное извещение, она вполне могла взять сорок тысяч долларов из фонда и заплатить требуемую сумму. Но Джоанна отказалась это сделать. Она тогда заявила: «А что, если придет еще и третье извещение? Ты потеряешь тогда все, Флетч, абсолютно все, что у тебя есть. И Денни тоже потеряет почти весь фонд». Он попытался убедить ее, что третьего взноса не потребуется, что его не будет. Но, разумеется, она не желала слушать никаких его доводов, потому что на самом‑то деле и не желала ему успеха, потому что на самом деле она хотела, чтобы он разорился, оказался бы униженным, потому что на самом деле она хотела добить и сломить его.
Теперь у него не оставалось другого выбора, кроме как убить ее и Денни. По условиям завещания, если бы Денни умер до достижения двадцати одного года, то фонд подлежал бы ликвидации. Остававшиеся деньги, после уплаты налогов, переходили бы в собственность Джоанны. А если бы умерла Джоанна, то вся принадлежащая ей недвижимость переходила бы к ее мужу: таково было условие завещания самой Джоанны. Поэтому если бы он избавился от них обоих, то остатки средств из попечительского фонда прабабки — и плюс еще дополнительные двадцать тысяч долларов, на которые была застрахована жизнь Джоанны, — попали бы к нему.
Эта сука просто не оставила ему выбора.
И он не виноват в ее смерти.
Она сама во всем этом виновата. Она сделала все так, что у него просто не оставалось другого выхода.
Он улыбнулся, вспомнив, какое выражение появилось у нее на лице, когда она увидела тело мальчишки, — а потом увидела, что он наставляет револьвер на нее.
Сидя сейчас за столом на кухне Джейка Джонсона, Кейл с удовольствием глядел на деньги, и его улыбка становилась все шире.
Шестьдесят три тысячи четыреста сорок долларов.
Еще несколько часов тому назад он сидел в тюрьме, у него не было в самом прямом смысле слова ни гроша, а впереди его ждал суд, который вполне мог завершиться смертным приговором. Большинство людей в таком положении впали бы в прострацию от отчаяния. Но Флетчер Кейл не сдался, не проиграл. Он знал, что судьба предназначила его для великих дел. И тому были доказательства. За непостижимо короткий отрезок времени он прошел такой гигантский путь: от тюрьмы к свободе, от бедности к обладанию шестьюдесятью тремя тысячами четырьмястами сорока долларами. Теперь у него были деньги, оружие, машина и безопасное убежище совсем неподалеку, в горах.
Началось, наконец‑то.
Его особое предназначение стало сбываться.

33
Фантомы

— Давайте‑ка возвращаться в гостиницу, — проговорил Брайс.
Через четверть часа на город должна была опуститься ночь.
Тени, выбираясь из укромных уголков, в которых они проспали весь день, уже росли со скоростью раковой опухоли, стремясь навстречу друг другу, сливаясь вместе и образуя обширные пространства полной темноты.
Небо над городом было окрашено в яркие карнавальные тона — оранжевые, красные, желтые, багряные, — но лишь слабые их отсветы достигали сейчас улиц Сноуфилда.
Группа стояла возле передвижной лаборатории, в которой они только что при помощи компьютера побеседовали с ним. После слов Брайса все повернулись и двинулись но улице, и в этот момент зажглись уличные фонари.
В этот же самый момент Брайс услышал и какой‑то звук. Броде бы кто‑то заскулил. Потом мяукнул. Потом тявкнула собака.
Вся группа, как один человек, повернулась и посмотрела назад.
Там, вдоль тротуара, мимо лабораторий, изо всех сил стараясь догнать уходящих, хромая, бежала собака. Это был эрдель. Левая передняя лапа у него была явно сломана. Язык вываливался наружу. Длинная мягкая шерсть казалась свалявшейся, грязной, а вид у собаки был неухоженный и несчастный, как будто ее только что наказали. Она сделала еще несколько шагов вперед, остановилась, лизнула раненую лапу и жалобно заскулила.
Брайс впился взглядом во внезапно появившуюся собаку. Это было первое увиденное ими в городе живое существо. Оно было не в самом лучшем состоянии, но — живое.
Но почему оно оказалось живым? Что в нем было такого особенного, что позволило ему спастись, тогда как все остальные погибли?
Если бы они сумели найти ответ на этот вопрос, вполне возможно, что это помогло бы спастись и им самим.

* * *

Первым на появление собаки среагировал Горди.
Вид раненого эрделя подействовал на него гораздо сильнее, чем на всех остальных. Для него было невыносимо видеть перед собой страдающее животное. Если бы он мог, он бы предпочел страдать вместо него сам. Сердце у него учащенно забилось. Но на этот раз реакция Горди имела еще одну причину: он понял, что это не просто самая обычная собака, которой нужны помощь и утешение. Этот эрдель был знаком Божиим. Да. Знаком того, что Бог посылает Гордону Брогэну еще один шанс принять данный ему ранее Божий дар. Он способен понимать животных и общаться с ними так же хорошо, как это умел делать Святой Франциск Ассизский, а таким даром нельзя пренебрегать и нельзя относиться к нему легкомысленно. Если он и на этот раз повернется спиной к Божьему дару, как он неоднократно делал в прошлом, то теперь уже, безусловно, будет проклят. Но если он поможет этой собаке... На глаза у Горди навернулись слезы, они капельками побежали из уголков глаз вниз по щекам. Слезы облегчения и счастья. Милость Божия растрогала его и проняла до глубины души. Он уже не сомневался, как ему должно поступить. Он заторопился навстречу эрделю, который стоял футах в двадцати от него.

* * *

Поначалу Дженни была настолько поражена внезапным появлением собаки, что не могла вымолвить ни слова. Она только молча, во все глаза смотрела на эрделя. Но затем вдруг ощутила прилив невыразимой радости. Жизнь все‑таки каким‑то необъяснимым образом сумела взять верх над смертью. В конце концов выясняется, что оно не сумело сожрать в Сноуфилде всех и вся. Выжила же вот эта собака — а эрдель, увидев, что Горди направляется к нему, устало присел, — значит, возможно, и им удастся выбраться из этого городка живыми...
...И тут Дженни вдруг вспомнила о мотыльке.
Мотылек тоже был живым. Но это оказалась враждебная им жизнь.
И об ожившем трупе Стю Уоргла.
Собака улеглась на тротуаре, у самой кромки надвигающихся теней, положила голову на передние лапы и жалобно заскулила, словно прося, чтобы ее приласкали.
Горди подошел к ней, присел возле нее на корточки и заговорил ласково и ободряюще:
— Не бойся, дружок. Спокойно. Спокойно. Хорошая собачка. Теперь все будет в порядке. Все будет теперь отлично, дружок. Спокойно...
В Дженни вдруг пробудилось и начало подниматься чувство необъяснимого ужаса. Она приоткрыла рот, чтобы крикнуть, но другие опередили ее.
— Горди, нельзя! — закричала Лиза.
— Назад! — одновременно, в один голос крикнули Брайс и Фрэнк Отри.
— Отойди от нее, Горди! — прокричал Тал.
Но Горди, казалось, не слышал никого и ничего.

* * *

Когда Горди подошел к эрделю, собака приподняла голову с тротуара, поглядела на Горди, продолжая тихонько поскуливать. Это был отличный пес. Если залечить ему лапу, если его помыть, расчесать, привести в порядок, он будет просто красавцем.
Горди протянул к собаке руку.
Она ткнулась в нее носом, но не лизнула.
Он погладил пса. Тот был холодный, невообразимо холодный и слегка влажный.
— Бедняжка, — проговорил Горди.
От собаки еще и как‑то странно пахло. Чем‑то кислым. И в общем‑то очень неприятным. Горди никогда не сталкивался с подобным запахом.
— И где же это ты бродил? — спросил он собаку. — В каком дерьме извалялся?
Собака дрожала и негромко поскуливала.
Горди слышал, что сзади ему что‑то кричат, но сейчас все его внимание было поглощено эрделем и он не вслушивался в эти крики. Он протянул к собаке руки, поднял ее с тротуара, выпрямился с собакой на руках и прижал ее к груди. Поврежденная лапа эрделя беспомощно болталась.
Горди никогда еще не приходилось держать на руках животное, которое было бы таким ледяным. И дело было не просто в том, что мокрая шерсть пса казалась холодной: от него вообще не исходило никакого тепла, его совсем не чувствовалось даже и под шерстью.
Пес лизнул Горди руку.
У него и язык был тоже ледяной.

* * *

Фрэнк уже больше не кричал. Он только смотрел не отрываясь. Вот Горди поднял этого пса на руки, вот погладил его, вот потрепал по шерсти — ничего страшного не случилось. Может быть, это в конце концов и вправду собака. Может быть...
Но тут‑то...
Собака лизнула Горди руку, и у Горди на лице появилось какое‑то странное выражение, а собака начала... меняться.
О Господи!
Казалось, что какой‑то незримый скульптор у них на глазах мнет комок пластилина, все время придавая ему не только новую форму, но и меняя его цвет. Вот словно растаяла и сменила окраску свалявшаяся шерсть, вот стала меняться и текстура шерсти, она все больше и больше походила на чешую, на зеленоватую чешую вроде рыбьей, вот голова стала погружаться в тело, и само тело оказалось вдруг не телом, а каким‑то бесформенным нечто, куском живой пульсирующей материи, вот начали укорачиваться и одновременно раздаваться в ширину лапы, причем все это вместе заняло не больше пяти‑шести секунд, а потом...

* * *

Горди пораженно смотрел на то, что оказалось у него в руках.
Из аморфной массы, в которую превратилась собака, вдруг начала прорисовываться голова ящерицы с маленькими злобными желтыми глазками. Потом из желеподобной ткани возникла пасть, в которой забегал раздвоенный на конце язык и оказалась масса мелких остроконечных зубов.
Горди попытался сбросить с себя эту тварь, но она держалась крепко, о Боже, настолько крепко, что ему начинало уже казаться, что она каким‑то образом обтекла, обволокла собой его руки и плечи, так что его руки теперь оказались как будто бы внутри нее.
Потом куда‑то сразу исчезло ощущение холода. Эта штука стала вдруг теплой. Потом горячей. Обжигающе горячей.
Не успела из дрожащей живой массы вылепиться законченная ящерица, как вдруг эта ящерица начала расплываться, а вместо нее стало складываться какое‑то другое животное — лисица, но и лисица расплылась, не успев оформиться окончательно, а вместо нее возникли белки, две белки, сросшиеся между собой, как сиамские близнецы, вот они стали быстро разделяться и...
Горди закричал. Он лихорадочно махал руками, стараясь сбросить с себя эту тварь.
Жар теперь уже обжигал, как огонь. Боль была невыносимой.
О Господи, ну пожалуйста!
Боль раздирала ему руки, плечи, прорывалась внутрь.
Горди выл, кричал, рыдал; шатаясь, он сделал неуверенный шаг вперед, снова поднял руки, пытаясь оторвать от себя это нечто, — но оно держалось крепко, а руки уже не слушались его.
Наполовину обретшие форму белки растворились, и из аморфной массы, которую Горди держал на руках и которая сама держала его, возникла вдруг кошка, но и она тут же исчезла, а появилось нечто новое — кет, Господи Боже, нет, только не это! — нечто похожее на насекомое, с головой, огромной, размером почти с ту, что была у зрделя, но отвратительной, утыканной сверху то ли шестью, то ли восемью глазами, с множеством колючих, покрытых мелкими шипами лап и...
Страшная боль разливалась по всему телу Горди. Качаясь, он сделал шаг вперед, в сторону, упал на колени, потом свалился на бок. Лежа на тротуаре, он извивался, судорожно дергал руками и ногами, корчась в агонии.

* * *

Сара Ямагути смотрела на все это, не в силах отвести взгляд и не веря собственным глазам. Похоже, что существо, напавшее на Горди, обладало способностью по собственному усмотрению и невероятно быстро перестраивать свою ДНК. Оно меняло формы совершенно свободно и с поразительной скоростью.
Но подобное создание просто не могло бы существовать. Уж она‑то это знала и понимала: она все‑таки была биологом, генетиком. То, что она сейчас наблюдала, было невозможно. И тем не менее происходило на ее глазах.
Вот расползся, растворился паук, и вместо него не возникло никакой новой формы. В своем естественном состоянии это существо было, по‑видимому, просто массой желеподобных тканей серовато‑коричневато‑красного в крапинку цвета, чем‑то средним между гигантской амебой и каким‑то отвратительным грибом. Оно медленно ползло вверх по рукам Горди...
...и вдруг одна из рук отделилась и скользнула вниз через облеплявшую ее слизь. Но это была уже не рука. О Господи, нет. Это были лишь кости. Голые кости руки и кисти, как будто отделенные от скелета, белые, обглоданные дочиста. Кроме костей, все остальное было съедено.
Сара почувствовала спазмы в горле, сделала несколько шагов назад, повернулась к придорожной канаве, и ее стошнило.

* * *

Дженни оттолкнула Лизу на несколько шагов, подальше от того места, где Горди боролся с прилепившейся к нему тварью.
Девочка кричала, не помня себя.
Слизь расползалась по оставшимся от руки костям, захватывая и обволакивая состоящие из одних костей пальцы, одевая их в некое подобие агавой, пульсирующей перчатки. Пару секунд спустя исчезли, растворились и пальцы, а охватывавшая их перчатка свернулась в шарик, а потом вплавилась назад в основное тело этого странного организма. Тело его похабно корчилось и извивалось, то сжимаясь, сбиваясь в кучу, то вспениваясь и разбухая, образовывая выпуклости в одних местах, провалы и полости в других, чтобы уже в следующее мгновение на месте выпуклости возникал провал и, наоборот, там, где только что была полость, вдруг надувался нарост. Оно лихорадочно и непрерывно менялось, словно прекращение этих пульсаций всего на секунду означало бы для него неминуемую смерть. Оно ползло вверх по рукам Горди, и тот отчаянно пытался сбросить с себя эту тварь, но она неуклонно взбиралась все выше и выше, все ближе к плечам, не оставляя позади себя совершенно ничего — ни культей, ни костей: оно пожирало на своем пути абсолютно все. Оно стало расползаться по груди, и там, куда оно направлялось, тело Горди просто бесследно исчезало, словно погруженное в ванну с необычайно едкой кислотой.
Лиза отвернулась от погибающего Горди и, рыдая, прижалась к Дженни.

* * *

Крики Горди были невыносимы.
Держа наготове револьвер — когда он только успел его выхватить! — Тал рванулся к Горди.
— Ты с ума сошел? — остановил его Брайс. — Черт возьми, Тал, мы же ничего не можем тут сделать!
— Мы можем избавить его от мучений.
— Не подходи слишком близко к этой чертовой штуке!
— Чтобы суметь попасть, и не надо подходить слишком близко.
Мука в глазах Горди с каждой секундой становилась все нестерпимее, он вопил уже изо всех сил, моля Бога о помощи, колотил ногами по мостовой, выгибал спину, весь дрожа от напряжения и стараясь вырваться из‑под напавшего на него кошмарного существа, что с каждым мгновением становилось все тяжелее и тяжелее.
— Ладно. Быстро, — Брайс поморщился, как от боли.
Оба они подошли ближе к колотящему по земле ногами погибающему полицейскому и по нескольку раз выстрелили. Крики и конвульсии обреченного прекратились.
Брайс и Тал быстро отступили назад.
Они и не пытались убить то, что пожирало сейчас Горди. Они знали, что пули не причиняют ему никакого вреда, и теперь начинали понимать почему. Пули убивают тем, что разрывают важные кровеносные сосуды, разрушают жизненно необходимые органы. Но, судя по его внешнему виду, у этого существа не было органов и не было традиционной системы кровообращения. Не было у него и скелета. Похоже, оно представляло собой просто скопление однородной, хотя и внутренне очень сложной протоплазмы. Пуля разорвала бы ее, но поразительно гибкие ткани тут же заполнили бы проделанный пулей канал, и рана зажила бы в мгновение ока.
Теперь эта тварь жрала еще лихорадочнее, совершенно беззвучно, и через несколько секунд от Горди не осталось ничего. Он перестал существовать в самом прямом и полном смысле слова. Осталась только непрерывно меняющая свою форму масса, которая стала теперь гораздо больше не только собаки, какой она притворялась, но и самого Горди, тело которого она в себя вобрала.
Тал и Брайс возвратились к тому месту, где стояли все остальные, но в гостиницу никто не торопился. Все продолжали внимательно наблюдать за амебоподобным существом, что лежало сейчас на тротуаре. Быстро темнело, последние проблески света один за другим исчезали с неба в преддверии наступления ночи.
Масса стала обретать новую форму. За считанные секунды вся эта бесформенная протоплазма отлилась вдруг в огромного и страшного лесного волка. Он сел, задрал морду вверх и завыл на небо.
Потом морда его словно пошла рябью, свирепое выражение изменилось, и Талу показалось, будто человеческие черты пытаются пробиться на поверхность через оболочку волка. Вместо звериных глаз появились вдруг человеческие, внизу образовалось какое‑то подобие подбородка. Неужели это были глаза Горди? И его подбородок? Но волшебная метаморфоза продолжалась считанные мгновения, а потом мистическое существо вновь обрело устойчивое обличье волка.
Оборотень, подумал Тал.
Но он знал, что на самом‑то деле это был вовсе не оборотень. Это было — ничто, которое могло в любой момент стать чем угодно. Личина волка, сколь бы реальной и страшной она ни казалась, на деле была столь же ложной, как и любое иное обличье.
Волк постоял на том же месте, уставившись на них, оскалив огромные и необычайно острые клыки, гораздо большие, чем клыки любого настоящего волка, лесного или степного, современного или жившего когда‑либо раньше. В последних лучах заходящего солнца глаза его горели багрово‑красным пламенем.
Сейчас нападет, подумал Тал.
Он несколько раз выстрелил в волка. Пули попали в цель, но не оставили на волке никакой видимой раны, не вызвали потоков крови и явно не причинили ему боли.
Волк отвернулся от Тала, продемонстрировав холодное безразличие к обстрелу, и затрусил по направлению к открытому люку в мостовой, в который уходили электрические кабели от передвижных лабораторий.
В тот же момент что‑то вырвалось из люка, из проходящей под улицей водосточной трубы, и стало на глазах расти, с содроганиями увеличиваясь в размерах, вытягиваясь вверх в сгущавшихся сумерках со скоростью, за которой угадывались потрясающие сила и мощь. Это была темная пульсирующая масса, похожая на тот поток, что течет обычно по канализационным трубам, с той только разницей, что это была не жидкость, а нечто вроде желе. Оно образовало колонну почти того же диаметра, что и люк, из которого оно появилось, и продолжало выталкивать себя оттуда наружу ритмичными неприличными толчками. Оно все росло и росло: вот колонна набрала четыре фута высоты, вот она стала шести футов, восьми...
Что‑то сильно ударило Тала в спину. Он подскочил, попытался обернуться и только тут понял, что сам натолкнулся на стену гостиницы. Он даже не заметил, как и когда начал пятиться от того, что вылезло из люка и возвышалось сейчас над ним.
Теперь он разобрался, что пульсирующая, тянущаяся вверх колонна состояла из такой же способной менять свою форму протоплазмы, из какой состоял и тот эрдель, что превратился сейчас в лесного волка; но эта масса была во много раз больше той, первоначальной. Она была просто колоссальной. Тал попытался представить себе, сколько же этой массы скрыто еще внизу, под улицей, и у него возникло ощущение, что ею заполнена вся водосточная труба, что видимая им сейчас часть — лишь ничтожная доля этой твари.
Достигнув десяти футов высоты, колонна перестала расти и стала менять форму. Верхняя ее часть расширилась во что‑то вроде капюшона или мантии и стала похожа на голову кобры. Потом из переливающейся, меняющейся, медленно переползающей внутри самой себя колонны бесформенная масса стала перетекать в эту голову, которая начала быстро расширяться и становилась все шире и шире, пока не превратилась в пару гигантских крыльев, темных и перепончатых, похожих на крылья летучей мыши, отходящие от центрального, все еще бесформенного столба. Но вот стало обретать форму то, что располагалось между крыльями и что можно было бы назвать телом. Вначале на нем образовались жесткие, накладывающиеся друг на друга чешуйки. Потом появились маленькие лапки и лапы подлиннее, с когтями. Постепенно колонна превращалась в крылатого змея.
Крылья захлопали.
Издаваемый ими звук был похож на щелканье кнута.
Тал изо всех сил вжался спиной в стену.

* * *

Крылья захлопали.
Лиза накрепко вцепилась в Дженни.
Дженни прижимала к себе сестру, но ее взгляд, мысли и воображение были полностью сосредоточены на том чудовищном создании, что появилось вдруг из водосточной трубы. В сгущавшихся сумерках это создание дрожало, пульсировало, набухало и уменьшалось и казалось не чем иным, как внезапно ожившей тенью.
Его крылья снова захлопали.
Дженни ощутила дуновение холодного и довольно сильного ветра.
Казалось, этот новый фантом собирается вот‑вот отделиться от той протоплазмы, что оставалась в канализационной трубе. Дженни ожидала, что он взмоет в темнеющее небо и улетит — или же бросится прямо на них.
Сердце ее колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.
Она понимала, что убежать невозможно. Любое движение только привлекло бы к ней внимание этого чудовища. Тратить силы на побег было бессмысленно. От такого создания спрятаться невозможно нигде.
Включились дополнительные уличные фонари, и вокруг стало еще больше теней, вкрадчиво подбирающихся к замершей на месте группе.
Дженни с изумлением следила за тем, как на самой вершине этой десятифутовой крапчатой башни из живой материи формировалась голова змея. Вначале из бесформенной массы прорезались два налитых злобой и ненавистью зеленых глаза; их появление было похоже на замедленную съемку процесса образования и роста двух злокачественных опухолей. Сперва это были покрытые молочно‑белой пленкой зеленые овалы, еще явно слепые; но они быстро расчистились, прояснились и стали видны удлиненные черные зрачки, которые с нескрываемой враждебностью смотрели вниз, на Дженни и всех остальных. Раскрылась щелевидная пасть шириной не меньше фута, и из черных десен в ней мгновенно выросли ряды острых белых клыков.
Дженни вспомнила зажигавшиеся на экранах терминалов демонические, словно в Аду рожденные имена, которыми называло себя оно. Масса бесформенной плоти, отлившей себя в крылатого змея, действительно казалась ей сейчас демоном, восставшим из преисподней.
Фантом‑волк, вобравший в себя то, что было раньше Горди Брогэном, подошел к основанию этой башни со змеем на вершине. Он потерся о живую, пульсирующую колонну — и просто растворился в ней. В мгновение ока два существа слились в одно.
Очевидно, первый фантом не был самостоятельным существом. В этот раз — а может быть, и раньше — он был лишь частью того гигантского создания, что перемещалось под улицами, по канализационным трубам. По‑видимому, это колоссальное материнское тело обладало способностью отделять от себя отдельные части, отправлять куда‑нибудь с самостоятельными задачами — такими, например, как нападение на Горди Брогэна, — а потом по своему усмотрению вбирать их в себя назад.
Крылья захлопали, и от их звука задрожал, казалось, весь городок. Потом они стали растворяться в центральной колонне, и, по мере того как они переливались в нее, колонна становилась все толще и толще. Голова змеи тоже рассосалась. Оно устало от представления, ему надоело. Передние лапы, трехпалые ноги, зловещие когти тоже втянулись в колонну, и наконец не осталось ничего, кроме бурлящей, переливающейся темной крапчатой массы, той самой, что вылезла в самом начале из колодца. Несколько мгновений она постояла в сгущающихся сумерках, как живое олицетворение зла, а потом начала вбираться назад в люк и погружаться в канализационную трубу.
Вскоре она скрылась полностью.
Лиза уже больше не кричала. Она лишь плакала и ловила открытым ртом воздух.
Многие из членов группы были потрясены не меньше, чем Лиза. Они обменивались взглядами, но никто не произнес ни слова.
Брайс выглядел так, словно его отдубасили до потери сознания.
Наконец он выговорил:
— Пошли. Надо добраться до гостиницы, пока совсем не стемнело.

* * *

Часового у входа в гостиницу не было.
— Беда, — проговорил Тал.
Брайс кивнул. Он осторожно вошел в двойные двери и тут же чуть не наступил на револьвер. Тот валялся на полу.
В вестибюле никого не было.
— Черт побери, — сказал Фрэнк Отри.
Они обыскали всю гостиницу, комнату за комнатой. В столовой никого не было. В импровизированном общежитии тоже. И на кухне никого.
Не было сделано ни одного выстрела.
Никто не крикнул.
И никто не сумел спастись.
Еще десять полицейских бесследно исчезли.
За стенами гостиницы, на улице, опустилась ночь.

34
Прощание

Шестеро оставшихся в живых — Брайс, Тал, Фрэнк, Дженни, Лиза и Сара — стояли у окон в вестибюле гостиницы «На горе». Снаружи, на Скайлайн‑роуд, все было тихо и неподвижно; круги света под уличными фонарями резко перемежались с темными пятнами там, где господствовали тени и мрак. Ночное безмолвие словно тихонько тикало, как взведенный часовой механизм бомбы замедленного действия.
Дженни припомнился крытый проезд рядом с булочной Либерманов. В тот раз ей показалось, что там что‑то сидело под стропилами крыши, а Лизе — будто что‑то притаилось внизу, у стены. Вполне возможно, что обе они были тогда правы. Это способное менять свой облик существо — или по крайней мере какая‑то его часть — наверняка и было тогда в проходе, бесшумно перебираясь из‑под стропил по стене вниз. А потом, когда Брайс заметил что‑то в расположенной внутри проезда решетке водостока, это явно был пробравшийся по трубе темный жгут протоплазмы, который либо следил за ними, либо занимался каким‑то своим темным и непостижимым для них делом.
Вспомнив и об Оксли, забаррикадировавшихся изнутри в кабинете, Дженни сказала:
— Что ж, загадка запертых комнат теперь понятна. Эта тварь вполне способна протечь под дверью или пробраться внутрь через вентиляцию. Ей достаточно самого маленького отверстия или трещинки. А Гарольд Орднэй... когда он заперся там в ванной комнате, в гостинице «При свечах», оно, наверное, добралось до него через сливные отверстия в ванне или раковине.
— И люди в запертых машинах погибли точно так же, — согласился Фрэнк. — Оно вполне может окружить машину, обтечь ее со всех сторон и пробраться внутрь через вентиляционные отверстия.
— И когда оно хочет, — добавил Тал, — оно способно передвигаться без единого звука. Вот почему так много людей оказались застигнутыми врасплох. Оно уже было где‑нибудь позади них, пробиралось под дверью или через вентиляцию, становилось все больше и больше, а эти люди даже не знали о его присутствии до того самого момента, пока оно не нападало.
Снизу, из долины, уже поднимался туман, постепенно заполнявший собой всю улицу. Вокруг зажженных уличных фонарей стали образовываться дрожащие радужные нимбы.
— А как вы думаете, какой оно величины? — спросила Лиза.
Все помолчали, никто не торопился с ответом. Наконец Брайс проговорил:
— Большое.
— Возможно, размером с дом, — предположил Фрэнк.
— Или даже с эту гостиницу, — сказала Сара.
— А может быть, и еще больше, — произнес Тал. — Ведь оно сумело нанести явно одновременный удар сразу по всему городу. Возможно, оно... похоже на озеро: подземное озеро из живой материи, которое располагается почти под всем Сноуфилдом.
— Оно как Бог, — проговорила Лиза.
— Как это? Почему?
— Оно вездесуще, — ответила Лиза. — Оно везде, все видит и все знает. Совсем как Бог.

* * *

— У нас тут пять патрульных машин, — сказал Фрэнк. — Если мы разделимся, возьмем все эти пять машин и попробуем одновременно уехать...
— Оно нас остановит, — возразил Брайс.
— Может быть, оно не успеет остановить всех. Кто‑нибудь прорвется. Хотя бы одна машина.
— Оно справилось с целым городом.
— Н‑да... верно, — вынужден был неохотно согласиться Фрэнк.
— Вполне возможно, — проговорила Дженни, — что оно нас сейчас слушает. Вот в эту самую минуту. Оно нам может не дать даже добраться до машин.
Все не сговариваясь посмотрели на расположенные под потолком вентиляционные отверстия. За их металлическими решетками ничего не было видно. Ничего, кроме темноты.

* * *

Все собрались вокруг стола в обеденной комнате той крепости, которая уже больше не казалась им крепостью — да и никогда не была ею. Все делали вид, будто хотят кофе: совместное кофепитие придавало им чувство общности и создавало иллюзию, будто продолжается нормальная жизнь.
Брайс не стал выставлять у входа в гостиницу часовых. В часовых не было никакого смысла. Если оно захочет, оно все равно сможет добраться до них в любой момент.
Туман за окнами становился все гуще. Казалось, он стремится продавить оконное стекло внутрь.
Все испытывали потребность обсудить то, что увидели и узнали за последние час‑полтора. Они понимали, что всех их ждет смерть, но им необходимо было разобраться, как и почему случилось, что им предстоит умереть. Да, верно: перспектива смерти вселяла ужас, но то, что смерть эта была бессмысленной, казалось еще ужаснее.
Брайс хорошо знал, что такое бессмысленная смерть: дорожная катастрофа, произошедшая год назад по вине потерявшего управление грузовика, исчерпывающе просветила его на этот счет.
— Интересно, а мотылек, — спросила Лиза, — он что, тоже был как этот эрдель и как та штука, которая... которая убила Горди?
— Да, — ответила Дженни. — Мотылек был просто фантомом, маленькой частью этого меняющего свои формы хамелеона.
— Когда Стю Уоргл явился к тебе той ночью, — сказал, обращаясь к Лизе, Тал, — это тоже был на самом‑то деле не он. Видимо, после того как мы оставили тело Уоргла в кладовке, оно забралось туда и сожрало его. А потом, когда ему захотелось тебя попугать, оно приняло внешний вид Уоргла.
— Эта чертова штука, — проговорил Брайс, — явно способна принимать форму любого человека и любого животного, которых оно когда‑то сожрало.
— А мотылек? — нахмурилась Лиза. — Где оно могло съесть такого мотылька? Ничего подобного просто не существует.
— Ну, — ответил Брайс, — может быть, такие насекомые и жили когда‑нибудь, миллионы лет назад, во времена динозавров. Возможно, тогда оно ими и кормилось.
Глаза у Лизы широко раскрылись.
— Вы хотите сказать, что той штуке, которая вылезала из люка, миллионы лет?!
— Тем биологическим законам, которые нам известны, оно безусловно противоречит, — ответил Брайс. — Так, доктор Ямагути?
— Так, — подтвердила биолог.
— Ну а если так, то почему бы ему не быть заодно и бессмертным!
На лице у Дженни отразилось сомнение.
— Вы не согласны? — спросил Брайс.
— С чем? С тем, что оно бессмертно или почти бессмертно? Нет, с такой возможностью я готова согласиться. Вполне допускаю, что эта штука ведет свое происхождение со времен мезозоя и что она обладает способностью самообновления, а значит, практически бессмертна. Но как сюда вписывается крылатый змей? Мне как‑то чертовски трудно поверить, что такой змей или нечто ему подобное действительно мог когда‑нибудь существовать. Если этот хамелеон способен принимать форму того, что он когда‑нибудь сожрал — и только того, — то каким образом ему удается превращаться в летучего змея?
— Похожие животные существовали, — сказал Фрэнк. — Например, птеродактили. Это же были крылатые рептилии.
— Верно, рептилии, — согласилась Дженни. — Но не змеи. Птеродактили были предшественниками птиц. А то, что мы видели, был явный змей. Это совсем другое дело. Он и выглядел так, будто явился из сказки.
— Нет, — возразил Тал. — Он явился из шаманства.
— Из шаманства?! — Брайс удивленно повернулся к Талу. — А что и откуда ты знаешь про шаманство?
Тал заговорил с явной неохотой. Казалось, он не может заставить себя поднять глаза и посмотреть прямо на Брайса:
— В Гарлеме, когда я был еще маленьким, в нашем доме жила одна невероятно толстая женщина. Звали ее Агата Пибоди, и она была боко. Так называют ведьм, которые пользуются искусством колдовства в аморальных или злых целях. Она продавала амулеты, всякие штучки от наговоров, от дурного глаза, сама наговаривала на врагов тех, кто к ней обращался. В общем, занималась подобными делами. Всякой чепухой. Но для ребенка это было чем‑то вроде дома с привидениями: и страшно, и жуть как интересно. Двери в квартире миссис Пибоди были постоянно открыты: к ней приходили и клиенты, и поболтать, и разные зеваки. Целый день шел народ, и днем, и ночью. И на протяжении нескольких месяцев я тоже часто заходил к ней и подолгу там просиживал: смотрел, слушал. У нее было довольно много книг по черной магии. И в нескольких из них я видел гаитянские и африканские рисунки, изображавшие, как там представляют себе Сатану, разных злых духов и демонов. На одном из рисунков был гигантский крылатый змей. Весь черный и с крыльями, как у летучей мыши. И с жуткими зелеными глазами. Точь‑в‑точь такой, как тот, которого мы видели сегодня.
Туман за окнами стал совсем густым, через него еле пробивался спет уличных фонарей, и в этом рассеянном свете было видно, как клубится и движется облако тумана: медленно, будто нехотя.
— А это и вправду Дьявол? Демон? Пришелец из Ада? — спросила Лиза.
— Нет, — ответила Дженни. — Это все только... позы.
— Но почему тогда он принимает облик Дьявола? — спросила Лиза. — И почему называет себя всякими демонскими именами?
— Мне кажется, потому, что сатанинское обличье просто доставляет ему удовольствие, — сказал Фрэнк. — Это лишь способ подразнить нас, деморализовать.
Дженни согласно кивнула.
— Я подозреваю, что оно способно принимать формы не только своих прежних жертв. Оно может принимать облик и своих жертв, и всего того, что оно способно себе представить. Так что если кто‑нибудь из его жертв был знаком с колдовством или черной магией, то, видимо, именно отсюда у него и возникла мысль стать крылатым змеем.
Это объяснение серьезно взволновало Брайса:
— Вы хотите сказать, что оно поедает и усваивает не только тела своих жертв, но и то, что они знают? То, что содержится у них в памяти?
Похоже на то, — сказала Дженни.
— В биологии подобные явления известны, — вступила в разговор Сара Ямагути. Обеими руками она взбила свои длинные темные волосы и стала нервно заправлять их за маленькие изящные ушки. — Например... если некий вид плоского червяка достаточно много раз пропустить через лабиринт, в конце которого червяка ждет награда, то в конце концов червяк научится проходить лабиринт быстрее, чем он делал это поначалу. Если теперь разрубить его на мелкие части, даже растереть их, и скормить эти части другим червям, то эти новые черви тоже сумеют быстро пройти через лабиринт, в котором они до этого даже не бывали. То есть каким‑то образом, съев первого червяка, они усваивают не только его тело, но и его знания и опыт.
— Вот так, видимо, оно и узнало о Тимоти Флайте, — сказала Дженни. — Гарольд Орднэй знал о Флайте, а от него узнало и оно.
— Да, но откуда Флайт‑то о нем узнал, Господи? — воскликнул Тал.
— На этот вопрос сможет ответить только сам Флайт, — пожал плечами Брайс.

* * *

— Почему оно не убило тогда в туалете Лизу? И вообще, почему оно еще не убило всех нас?
— Оно с нами просто играет.
— Развлекается. Хорошенькое развлечение!
— Отчасти это верно. Но мне кажется, оно сохранило нас в живых для того, чтобы мы могли рассказать обо всем увиденном Флайту и заманить его сюда.
— Оно хочет, чтобы мы пообещали от его имени Флайту безопасность.
— Мы просто наживка на крючке.
— Верно.
— А когда мы выполним эту роль...
— Да.

* * *

Снаружи по гостинице что‑то сильно застучало. Окна задрожали и зазвенели. Тем, кто находился внутри, показалось, будто затряслось все здание.
Брайс вскочил так стремительно, что опрокинул стул, на котором сидел.
Еще один удар. Более сильный и громкий. Потом какой‑то скрежещущий звук.
Брайс внимательно вслушивался, стараясь определить, откуда исходит этот звук. Складывалось впечатление, что он раздается с северной стороны здания, из‑за наружной стены. Поначалу он шел как будто с уровня земли, а потом начал быстро подниматься и удаляться.
Вот что‑то застучало, заклацало. Так обычно стучат кости. Звук был такой, словно скелет мертвеца пытался выбраться из склепа.
— Что‑то большое, — проговорил Фрэнк. — Поднимается вверх по боковой стене гостиницы.
— Это оно, — сказала Лиза.
— Но не в желеобразной форме, — добавила Сара. — В естественном состоянии оно бы протекло по стене бесшумно.
Все уставились на потолок, прислушиваясь и дожидаясь, что будет дальше.
«Интересно, что за фантом бродит там на этот раз, — подумал Брайс. — Какую форму оно теперь приняло?»
Скрежет. Негромкий щелчок. Частый стук.
Звуки смерти.
Рука Брайса была холоднее, чем рукоятка его револьвера.
Все шестеро подошли к окну и посмотрели на улицу. Но, кроме клубов густого тумана, там ничего не было видно.
Потом внизу на улице, примерно в квартале от них, в неровном свете натриевой лампы что‑то зашевелилось. Неясно что. Какая‑то угрожающего вида тень, к тому же искаженная туманом. Брайсу показалось, что он разглядел там что‑то вроде краба размером с легковую машину. Он успел увидеть паукообразные лапы. В свете уличного фонаря мелькнула и тут же скрылась в темноте чудовищная клешня, усеянная множеством мелких зубчиков. На мгновение из темноты показалось что‑то длинное, дрожащее, ищущее: то ли ус, то ли антенна. Потом то, что там было, бесследно растворилось опять в ночном мраке.
— Вот что‑то подобное и ползает сейчас снаружи по зданию, — сказал Тал. — Какой‑нибудь чертов краб вроде того, что мы видели. Родившийся в горячечном бреду какого‑нибудь сожранного алкаша.
Они услышали, как этот кто‑то забрался наконец на крышу. Его хитиновые конечности стучали и скребли по листам шифера.
— Что оно затевает? — озабоченно спросила Лиза. — И зачем ему нужно притворяться чем‑то другим, а не быть тем, что оно есть? Самим собой?
— Может быть, ему просто нравится сам процесс мимикрии, — сказал Брайс. — Знаешь... примерно так же, как некоторым тропическим птицам нравится подражать различным звукам, и они делают это только для того, чтобы послушать себя.
Шум на крыше прекратился.
Все шестеро стояли и ждали.
Казалось, сама ночь подкрадывается к ним, как дикий зверь, изучая свою будущую жертву и выбирая момент для нападения.

* * *

Никому не сиделось, все они были слишком взволнованы и потому продолжали стоять у окон.
На улице по‑прежнему ничего не было видно, только клубился густой туман.
— Теперь я понимаю, почему все тело превращается в один сплошной синяк, — проговорила Сара Ямагути. — Оно обволакивает жертву со всех сторон и сдавливает ее. Синяк — результат такого очень сильного, равномерного и достаточно долго длящегося сжимания. Поэтому же есть и признаки удушья: люди просто задыхались внутри этой живой материи, когда оказывались со всех сторон охваченными ею.
— Наверное, — сказала Дженни, — и консервант оно выпускает в тот момент, когда сжимает жертву.
— Да, вероятнее всего, — согласилась Сара. — Вот почему на тех телах, которые мы осматривали, нигде не было следов укола или укуса. Консервант, должно быть, воздействует сразу на всю поверхность тела жертвы, втискивается давлением в каждую его пору. Своего рода консервация под давлением.
Дженни подумала о своей экономке, Хильде Бек, самой первой жертве, которую нашли она и Лиза.
Ее передернуло.

* * *

— Вода, — проговорила вдруг Дженни.
— Что? — переспросил Брайс.
— Помните те лужи дистиллированной воды, которые мы находили? Их оставило это существо.
— Почему вы так думаете?
— Тело человека состоит главным образом из воды. Поэтому, после того как оно поглощает тела своих жертв и усваивает все содержащиеся в них минеральные вещества, все, до последнего миллиграмма, витамины, все полезные ему калории, оно выделяет то, что ему не нужно: излишки абсолютно чистой воды. Те мокрые места и лужи, которые мы находили в разных местах, — это все, что осталось от сотен пропавших людей. Никаких тел. Никаких костей. Только вода... которая уже испарилась.

* * *

Шум на крыше не возобновлялся, теперь там царила полная тишина. Краб‑фантом исчез.
Ни в темноте, ни в тумане, ни в желтом свете натриевых ламп уличных фонарей — нигде ничего не шевелилось, не двигалось.
Наконец они отошли от окон и вернулись за стол.
— Можно эту проклятую штуку как‑нибудь убить? — спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Фрэнк.
— По крайней мере мы точно знаем, что пулей ее не возьмешь, — сказал Тал.
— А огнем? — спросила Лиза.
— Мы же сделали зажигательные бомбы, у солдат они были, — напомнила всем Сара. — Но оно явно напало так неожиданно и с такой стремительностью, что никто не успел схватить бутылки и поджечь запалы.
— А кроме того, — сказал Брайс, — мне кажется, что огонь бы все равно не помог. Если бы оно загорелось, то смогло бы... н‑ну... просто отделить от себя горящую часть, а само передвинуться в безопасное место.
— И взрывчатка, наверное, тоже бесполезна, — проговорила Дженни. — Мне почему‑то кажется, что если разнести ее на тысячи кусков, то каждый из них заживет самостоятельно, окажется столько же способным менять форму и в конце концов они опять сольются воедино, не понеся никакого ущерба.
— Так можно ее убить или нет? — снова спросил Фрэнк.
Все помолчали, размышляя над этим вопросом.
Потом Брайс сказал:
— Нет. Во всяком случае, я не вижу, как это можно было бы сделать.
— Тогда что же нам делать?
— Не знаю, — ответил Брайс. — Просто не знаю.

* * *

Фрэнк Отри позвонил Рут, своей жене, и проговорил с ней почти целых полчаса. По другому телефону Тал обзвонил за это время нескольких своих друзей. Потом почти на час заняла один из телефонов Сара Ямагути. Несколько звонков сделала Дженни, в том числе тетушке в Ньюпорт‑Бич, с которой поговорила и Лиза. Брайс переговорил с несколькими своими подчиненными в Санта‑Мире, с теми, с кем он проработал вместе долгие годы и с кем его многое связывало, потом он позвонил своим родителям в Глендейл и отцу Эллен в Спокэйн.
Все шестеро говорили со своими собеседниками бодро, весело, держались оптимистически. Все утверждали, что скоро покончат с этой тварью и смогут наконец выбраться из Сноуфилда.
Брайс, однако, понимал, что все они просто делают хорошую мину при плохой игре. Он понимал, что это не были обычные телефонные разговоры. Несмотря на оптимистический тон, каждый из этих звонков преследовал одну и ту же мрачную и скорбную цель: все шестеро, кто оставался пока в живых, прощались с дорогими для них людьми.

35
Кромешный ад

Сэл Корелло, пресс‑агент, специально нанятый, чтобы встретить Тимоти Флайта в международном аэропорту Сан‑Франциско, был низкорослым, но крепким и мускулистым человечком с пшенично‑светлыми волосами и густо‑синими глазами. У него было лицо отчетливо выраженного лидера, и, если бы рост его составлял не пять футов один дюйм, а футов шесть, возможно, он стал бы не менее заметен и известен, чем Роберт Редфорд. Но дефицит роста с лихвой компенсировался его умом, остроумием и обаянием в сочетании с агрессивностью. Сэл хорошо знал, как добиваться желаемого для себя и своих клиентов, и умел это делать.
Как правило, Корелло удавалось загонять журналистов в такие рамки приличия, что тех даже можно было по ошибке принять в этот момент за цивилизованных людей, но на сей раз заставить их вести себя более или менее сдержанно было невозможно. Слишком сенсационной и жгучей была приведшая их сюда новость. Корелло никогда в жизни не приходилось еще видеть ничего подобного: сотни репортеров и просто любопытных набросились на Флайта, едва только увидели, толкая его со всех сторон, дергая за рукава и за пиджак, тыча ему прямо в лицо микрофонами, ослепляя его софитами и вспышками и лихорадочно забрасывая вопросами: «Доктор Флайт...», «профессор Флайт...», «...Флайт!» Вокруг звучало одно непрерывное «Флайт, Флайт, Флайт‑Флайтп‑Флайт, ФлайтФлайтФлайтФлайт...» Из‑за шума старающихся перекричать друг друга голосов вопросы сливались в один сплошной гвалт и разобрать их было невозможно. От рева толпы у Сэла Корелло даже заломило в ушах. Профессор же вначале был явно ошеломлен, потом, кажется, испугался. Корелло крепко взял старика под руку и повел его через бурлящую толпу, приняв на себя роль тарана — маленького, но действовавшего весьма эффективно. Когда они в конце концов добрались до небольшого возвышения, предварительно сооруженного Корелло и охранниками аэропорта в одном из углов зала прилета, профессор Флайт выглядел так, словно он вот‑вот скончается от страха.
Корелло взял микрофон и несколькими фразами заставил толпу притихнуть. Он убедил журналистов дать вначале Флайту возможность сделать короткое заявление, пообещав, что потом тот ответит на несколько вопросов. После этого Корелло представил профессора и уступил ему микрофон.
Стоило только собравшимся хорошо, без помех рассмотреть Тимоти Флайта, как по толпе прошла волна скептицизма. Скрыть его было невозможно, Корелло легко читал на лицах присутствующих откровенное опасение: а не надувает ли их этот Флайт? Профессор и вправду казался внешне похожим на маньяка или одержимого. Его седые волосы торчали вверх, как будто он воткнул пальцы в электрическую розетку. Глаза были вытаращены — и от испуга, и потому что профессор боролся со сном и усталостью, — а лицо было какое‑то посеревшее и помятое, как у человека, злоупотребляющего дешевым красным вином. Ему очень не мешало бы побриться. Измятый, жеваный костюм висел на нем бесформенным мешком. И вообще внешним своим видом профессор напоминал Корелло одного из тех ненормальных, что постоянно вещают на уличных углах о неизбежном и скором пришествии дня Страшного Суда.
В середине сегодняшнего дня Берт Сандлер, один из редакторов издательства «Винтергрин и Уайл», позвонил Корелло из Лондона и подготовил его к тому, что Флайт, возможно, произведет на журналистов отрицательное впечатление, но Сандлер мог бы и не предупреждать об этом. По мере того как Флайт прочищал горло, по меньшей мере полдюжины раз громко кашлянув прямо в микрофон, в толпе нарастало недовольное и нетерпеливое гудение. Но вот он наконец‑то заговорил, и уже через минуту все оказались увлечены его рассказом. Он говорил об истории с поселением на Руанук‑Айленд, об исчезнувших цивилизациях народов майя, о таинственных опустошениях, происходивших среди обитателей морей и океанов, о том, как в 1711 году исчезла целая армия. Толпа затихла и внимательно слушала. Корелло успокоился и расслабился.
Флайт рассказал об эскимосской деревушке Анджикуни, что находилась в пятистах милях к северо‑западу от Черчилля — аванпоста канадской королевской конной полиции. В ноябре 1930 года, уже на склоне одного метельного дня, в Анджикуни забрел некто Джо Ла‑Белль, франко‑канадец, охотник и торговец, и обнаружил, что все жители деревушки куда‑то исчезли. Все их имущество оставалось на месте, включая даже охотничьи ружья, которые ценились эскимосами очень высоко. Приготовленная еда была съедена только наполовину. Собачьи нарты стояли на месте (хотя самих собак не было) — значит, вся деревня никак не могла взять и почему‑то переехать на повое место. Как потом описывал свои впечатления Ла‑Белль, деревня показалась ему «мрачной и жуткой, словно кладбище безлунной ночью». Ла‑Белль поспешил сообщить об увиденном королевской полиции в Черчилле, и та начала большое расследование, но никаких следов жителей Анджикуни так никогда обнаружить и не удалось.
Репортеры записывали или направляли на Флайта микрофоны своих диктофонов и магнитофонов, а профессор тем временем заговорил уже о своей гипотезе вековечного врага — гипотезе, вызвавшей в свой адрес столь ожесточенную и злобную критику. Среди слушателей раздались возгласы удивления, появились недоверчивые взгляды, скептические улыбки, но его не перебивали вопросами и никто не высказал прямо и открыто своего недоверия.
Едва только Флайт дочитал до конца заранее заготовленный текст выступления, как Сэл Корелло, нарушив свое же обещание дать потом журналистам возможность задать вопросы, схватил Флайта под руку и быстро вывел его в дверь позади возвышения.
При виде этого предательства журналисты взвыли от негодования и бросились к двери, пытаясь догнать Флайта.
Корелло и профессор вошли в служебный коридор, где их ждали несколько охранников. Один из них захлопнул и запер за вошедшими дверь, отрезав таким образом журналистов, которые с той стороны двери взвыли еще громче.
— Сюда, — показал охранник.
— Вертолет уже ждет, — сказал другой.
Они торопливо двинулись вперед, через лабиринты коридоров, переходов и залов, спустились вниз по бетонной лестнице, прошли через металлическую дверь пожарного выхода и оказались снаружи, на продуваемом ветром летном поле, где их ждал блестевший глянцевитыми боками голубой «Белл Джетрейнджер II», шикарный, хорошо оборудованный вертолет, предназначенный для деловых людей.
— Это вертушка губернатора, — сказал Корелло Флайту.
— Губернатора? — переспросил Флайт. — Он что, здесь?
— Нет. Но он предоставил свой вертолет в ваше распоряжение.
Они поднялись по трапу, вошли в комфортабельный пассажирский салон, и в тот же момент лопасти вертолета пришли в движение.

* * *

Прижавшись лбом к холодному стеклу, Тимоти Флайт смотрел, как Сан‑Франциско уходил вниз и назад, скрываясь в ночи.
Флайт был возбужден. Перед тем как его самолет приземлился в Сан‑Франциско, Флайт чувствовал себя вялым, полусонным и как будто извалявшимся в грязи, по сейчас все это прошло. Настроение у него было при поднятое, силы восстановились, мозг работал четко, и ему не терпелось узнать как можно больше обо всем, что происходило в Сноуфилде.
«Джетрейнджер» отличался хорошей для вертолета скоростью, и перелет в Санта‑Миру занял меньше двух часов. Корелло — умный и приятный человек, с очень быстрой речью — помог Тимоти подготовить еще одно заявление для тех журналистов, что встретят их по прилете, и путешествие прошло незаметно.
С тяжелым и глухим стуком они приземлились прямо посередине огороженной забором стоянки позади здания полицейского управления, где располагался штаб шерифа округа. Корелло открыл дверцу и выскочил из пассажирского салона правде, чем остановились вертолетные лопасти. Стоя прямо вод ветром от винта, он повернулся к дверце и протянул руку Тимоти, помогая ему сойти.
В отдалении, со стороны улицы, прижавшись к металлическому забору, шумела агрессивная толпа журналистов. Здесь их было даже больше, чем в Сан‑Франциско. Они выкрикивали вопросы, нацеливая в сторону новоприбывших свои микрофоны и камеры.
— Сделаем заявление потом, попозже, когда это нам будет удобно, — обратился Корелло к профессору, стараясь переорать царивший вокруг шум и грохот. — Сейчас вас ждут в полиции, чтобы связать по телефону со Сноуфилдом, с шерифом.
Двое полицейских быстро провели Флайта и Корелло в здание и, миновав вестибюль, ввели в какую‑то комнату, где их уже ждали. Сидевшего тут полицейского звали Чарли Мерсер. Это был рослый, мощный человек с такими густыми бровями, каких Тимоти Флайту никогда еще не доводилось видеть, и с энергичными деловыми манерами первоклассного секретаря какой‑нибудь крупной компании.
Тимоти проводили к столу и усадили в кресло.
Мерсер набрал нужный номер в Сноуфилде и соединился с шерифом Хэммондом. Разговор переключили на громкоговорящую связь, чтобы Тимоти не надо было держать трубку и чтобы все находящиеся в комнате могли тоже слышать, о чем пойдет речь.
Как только шериф и профессор обменялись приветствиями, Хэммонд сразу же выложил новость, потрясшую всех:
— Доктор Флайт, мы видели вековечного врага. Или, по крайней мере, нечто такое, что, как мне кажется, совпадает с вашими предположениями. Нечто очень крупное, массивное... и амебоподобное. Свободно меняет форму и может прикидываться чем угодно.
Руки у Тимоти затряслись, и он изо всех сил вцепился в подлокотники кресла:
— О Господи!
— Это похоже на то, что вы назвали вековечным врагом? — спросил Хэммонд.
— Да. Выходец из другой эры. Ему миллионы лет.
— Ну что ж, расскажете нам о нем поподробнее, когда приедете сюда, — проговорил Хэммонд. — Если, конечно, я сумею уговорить вас приехать.
Тимоти воспринимал не больше половины ив того, что говорил ему шериф. Все его мысли были поглощены вековечным врагом. Он писал об этом враге, всегда был убежден в том, что враг этот действительно существует, но почему‑то оказался все‑таки не готов к тому, что его гипотеза вдруг и вправду подтвердится. И потому сейчас профессор чувствовал себя глубоко потрясенным.
Хэммонд рассказал ему об ужасной гибели одного из полицейских, которого звали Горди Брогэн. Из всех присутствовавших в комнате только Тимоти и Сэл Корелло были действительно ошеломлены этой историей и пришли от нее в ужас. Мерсер и остальные явно узнали все подробности раньше.
— Вы все это видели и остались в живых? — спросил пораженный Тимоти.
— Оно вынуждено оставить кого‑то из нас в живых, — ответил Хэммонд, — чтобы мы постарались уговорить вас приехать сюда. Оно гарантирует вам безопасность.
Тимоти задумчиво пожевал нижнюю губу.
— Доктор Флайт? Вы меня слышите? — спросил Хэммонд, не получив ответа.
— Что? Да... да‑да. Да, слышу. А что значит «оно гарантирует мне безопасность»? Что вы хотите этим сказать?
Хэммонд рассказал ему, как им неожиданно удалось пообщаться с вековечным врагом при помощи компьютера.
Слушая рассказ шерифа об этой поразительной истории, Тимоти почувствовал, что его прошибает пот. Он увидел на столе коробку «клинекса», запустил туда руку, схватил сразу несколько салфеток и принялся вытирать этим бумажным комком пот с лица.
Когда шериф закончил свой рассказ, профессор глубоко вздохнул и заговорил сдавленным голосом:
— Я никогда не думал... я никак не мог этого предвидеть... мне просто не приходило в голову...
— А в чем дело? — спросил Хэммонд.
Тимоти откашлялся, прочищая горло, и проговорил:
— Мне никогда не приходило в голову, что вековечный враг может обладать разумом человеческого уровня.
— Я подозреваю, что у него может быть разум даже более высокого уровня, — сказал Хэммонд.
— Я всегда представлял его себе как тупое животное, наделенное только самыми примитивными инстинктами.
— Это не так.
— Но это делает его гораздо более опасным! Боже мой! Гораздо более опасным.
— Так вы готовы сюда приехать? — спросил Хэммонд.
— Вообще‑то я не собирался... я думал ограничиться местом, где я сейчас нахожусь, — ответил Тимоти. — Но если оно обладает разумом... и если оно обещает мне безопасность...
На линии вдруг прорезался откуда‑то детский голос, приятный голосок мальчика, на слух пяти‑шести лет: «Пожалуйста, доктор Флайт, ну пожалуйста, приезжайте поиграть со мной. Пожалуйста. Нам будет очень весело. Приедете, ладно?»
И прежде чем Тимоти успел ответить, раздался неясный, мелодичный женский голос: «Да, уважаемый доктор Флайт, очень вас прошу, приезжайте. Мы будем вам страшно рады. И вам ничего не грозит».
И наконец послышался голос старика, деликатный и теплый: «Вы сможете обо мне столько всего узнать, доктор Флайт. Обретете такое знание и понимание. Пожалуйста, приезжайте и приступайте к исследованиям. Предложение безопасности сделано искренне».
Наступила тишина.
— Алло? Алло? Кто это? — в замешательстве спросил Тимоти.
— Я все еще тут, — ответил Хэммонд.
Другие голоса не отозвались.
— Сейчас только я, — проговорил Хэммонд.
— А что это были за люди? — спросил Тимоти.
— Это не люди. Это всего лишь фантомы. Имитация. Неужели вы не поняли? Всеми этими голосами оно еще раз пообещало вам безопасность. Это был вековечный враг, доктор.
Тимоти взглянул на тех четверых, что сидели сейчас вместе с ним в комнате. Все они неотрывно смотрели на черный громкоговоритель, из которого раздавался голос Хэммонда и — минутой раньше — голоса этого странного создания.
Сжав еще сильнее комок уже намокших бумажных салфеток, Тимоти снова вытер им покрытое потом лицо.
— Я приеду.
Все, кто был в комнате, смотрели теперь на него.
Доктор, нет абсолютно никаких оснований верить, что оно сдержит свое обещание, — раздался из громкоговорителя голос шерифа Хэммонда. — Стоит вам оказаться здесь, и вполне возможно, что вы тоже отсюда не выберетесь.
Но если оно разумное...
— Это еще не означает, что оно будет играть честно, — ответил Хэммонд. — Напротив, все мы, кто здесь есть, твердо уверены в одном: это создание есть само воплощение Зла. Это Зло, доктор Флайт. И вы готовы поверить обещаниям Сатаны?
Снова раздался голосок ребенка, веселый, мелодичный и нежный: «Если вы приедете, доктор Флайт, я сохраню жизнь не только вам, но и тем шестерым, что сидят здесь в ловушке. Если вы приедете поиграть со мной, я их отпущу. А если не приедете, то эти свиньи будут мои. Я их раздавлю. Я выжму из них всю кровь и все дерьмо, превращу их в кашу и съем».
Все это было сказало невинным детским голосом, весело и беззаботно, и оттого прозвучало гораздо более устрашающе, чем если бы те же самые слова проорал рычащий бас.
Сердце у Тимоти бешено колотилось.
— Тогда решено, — ответил он. — Я приеду. У меня нет другого выбора.
— Если только из‑за нас, то не приезжайте, — возразил Хэммонд. — Вас оно, может быть, еще и пожалеет, потому что вас оно называет своим Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном. Но нас оно в любом случае убьет наверняка, что бы оно сейчас ни говорило.
— Я приеду, — стоял на своем Тимоти.
Хэммонд помолчал немного, явно колеблясь, потом проговорил:
— Хорошо. Один из моих людей довезет вас до шлагбаума у поворота на Сноуфилд. Оттуда вам придется добираться дальше самому. Я не могу рисковать еще одним человеком. Вы водите машину?
— Да, сэр, — ответил Тимоти. — Предоставьте мне машину, а дальше я доберусь сам.
Линия смолкла.
— Алло? — спросил Тимоти. — Шериф?
Ответа не было.
— Вы меня слышите? Шериф Хэммонд?
Гробовое молчание.
Оно разъединило линию.
Тимоти посмотрел на Сэла Корелло, на Чарли Мерсера, на двоих других полицейских, имен которых он не знал.
Все они глядели на него так, словно он был уже покойник и лежал в гробу.
«Если я погибну в Сноуфилде, — подумал Флайт, — если оно меня сожрет, то никакого гроба не будет. И могилы не будет. И никакого вечного покоя».
— Я довезу вас до развилки, — сказал Чарли Мерсер. — Я сам вас отвезу.
Тимоти кивнул.
Пора было ехать.

36
Лицом к лицу

В три часа двенадцать минут утра зазвонили колокола сноуфилдской церкви.
Брайс, сидевший в кресле в вестибюле гостиницы «На горе», встал. Все остальные тоже повскакали со своих мест.
Завыла сирена пожарного депо.
— Наверное, Флайт уже в городе, — проговорила Дженни.
Все шестеро вышли на улицу.
Фонари на столбах вспыхивали и гасли, отбрасывая причудливые изломанные тени на движущиеся клубы тумана.
Было видно, как в нижней части Скайлайн‑роуд из‑за поворота выехала машина. Лучи от ее фар устремились вверх, в гору, придавая туманной мгле какое‑то серебристое сияние.
Мигание уличных фонарей прекратилось, и Брайс встал под одним из них, в потоке мягкого желтого света, надеясь, что здесь Флайт сможет его разглядеть даже несмотря на туман.
По‑прежнему выла сирена, звонили колокола, а машина медленно ползла вверх по затяжному подъему. Бело‑зеленый патрульный автомобиль с опознавательными знаками управления шерифа подъехал к тротуару и остановился футах в десяти от того места, где стоял Брайс; водитель погасил фары.
Дверца рядом с водителем открылась, и Флайт вышел из машины. Он оказался совсем не таким, каким представлял его себе Брайс. Из‑за толстых линз в очках глаза его казались ненормально большими. Тонкие седые спутанные волосы стояли торчком, из‑за чего вокруг головы образовался нимб. Кто‑то в полицейском управлении дал ему непромокаемую куртку со значком полиции округа ранта‑Мира на левой стороне груди.
Колокольный звон прекратился.
Сирена прохрипела, затихая, и тоже смолкла.
И тут же наступила полная, глубочайшая тишина.
Флайт осмотрелся на погруженной в туман улице, постоял немного, прислушиваясь.
Наконец Брайс проговорил:
— Ну что ж, оно явно не хочет еще показываться.
— Шериф Хэммонд? — повернулся к нему Флайт.
— Он самый. Пойдемте в здание, посидим там и подождем.

* * *

Столовая в помещении гостиницы. Горячий кофе.
Руки у всех дрожат, и поэтому фарфоровые кружки стучат по крышке стола. Руки нервно сжимают теплые кружки, чтобы согреться и успокоиться.
Шестеро оставшихся в живых сидят, сгрудившись за столом и подавшись вперед, чтобы лучше слышать Тимоти Флайта.
На Лизу английский ученый сразу произвел впечатление, она была им покорена и очарована, у Дженни же поначалу возникли серьезные сомнения. Флайт показался ей ходячей карикатурой на рассеянного ученого, как их обычно изображают. Но когда он заговорил и стал рассказывать о своей гипотезе, Дженни пришлось пересмотреть свое первое, неблагоприятное впечатление, и вскоре она была уже в таком же восхищении, что и Лиза.
Он поведал им об армиях, пропавших в Испании и в Китае, о покинутых городах майя, о поселении на острове Руанук.
А еще он рассказал им о Джойя‑Верде, небольшом поселении в джунглях Южной Америки, чья судьба оказалась сходной с судьбой Сноуфилда. Джойя‑Верде, что означает «Зеленый драгоценный камень», было торговым аванпостом на Амазонке, вдали от всякой цивилизации. В 1923 году шестьсот пять его жителей — мужчины, женщины и дети, абсолютно все, кто там жил, — бесследно исчезли, притом среди белого дня, где‑то в промежутке между утренним и вечерним заходами курсировавшего по реке судна. Поначалу думали, что жившее неподалеку от того места племя индейцев, в общем‑то мирное, почему‑то обиделось на поселенцев и напало на них. Но не нашли ни одного трупа, не было никаких следов ни сражения, ни грабежа жилищ. В здании школы на классной доске обнаружили надпись: «У него нет формы, но оно способно принимать любую форму». Те, кто участвовал в расследованиях и пытался разгадать тайну Джойя‑Верде, с легкостью отметали эти накарябанные мелом слова как не имеющие никакого отношения к исчезновению жителей. Флайт придерживался на сей счет другого мнения, и Дженни, выслушав его аргументы, с ним согласилась.
— Своего рода послание было оставлено и в одном из древних городов майя, — продолжал Флайт. — Археологи нашли отрывок из молитвы, написанный иероглифами и датируемый как раз тем временем, когда произошло исчезновение жителей города. — Он стал цитировать эту молитву по памяти: «Злые боги живут в земле, их мощь дремлет в скалах. Когда они просыпаются, то поднимаются и выходят наверх, как лава, только лава холодная, текучая, и они могут принимать много форм. И тогда возгордившиеся люди понимают, что они всего лишь слабый писк в реве бури, робкое дыхание на фоне урагана, и они исчезают, словно никогда и не существовали». Очки сползли Флайту на кончик носа, и он толчком отправил их на место. — Так вот, некоторые утверждают, что слова этой молитвы относятся к землетрясениям и извержениям вулканов. А я считаю, что они сказаны о вековечном враге.
— Мы тоже обнаружили здесь в одном месте послание, — сказал Брайс. — Часть слова.
— Но не можем понять какого, — добавила Сара Ямагути.
Дженни рассказала Флайту о двух буквах — Р и R, — которые Ник Папандракис написал йодом на стене ванной комнаты.
— Там была еще и часть третьей буквы. Он ее только начал писать. То ли О, то ли U.
— Папандракис, — Флайт энергично закивал головой. — Грек. Да‑да‑да, это лишний раз подтверждает то, о чем я вам говорю. А этот Папандракис гордился тем, что он грек?
— Да, — ответила Дженни. — Очень гордился. А что?
— Ну, раз он гордился тем, что он грек, — сказал Флайт, — он вполне мог хорошо знать греческую мифологию. Видите ли, в одном из древнегреческих мифов есть бог Протей. Я полагаю, что именно это слово ваш Папандракис и пытался написать на стене. Протей. Бог, который живет в земле и обладает способностью путешествовать по ее недрам. Бог, у которого нет никакой собственной формы. Бог, который может принимать любую форму, какую он только пожелает, и который питается всем и всеми, кем только захочет.
С отчаянием в голосе Тал Уитмен проговорил:
— К чему все эти разговоры о чем‑то сверхъестественном? Когда мы с ним общались через компьютер, само оно называло себя только именами разных демонов.
— Аморфный демон или бесформенный и обычно злой бог, способный принимать любую форму по своему желанию — довольно распространенные персонажи почти всех древних мифов и большинства, если не абсолютно всех существующих в мире религий, — ответил Флайт. — Подобные мифические персонажи действуют обычно под десятками самых разных имен и названий во всех культурах мира. Вспомните хотя бы Ветхий Завет. Сатана в первый раз появляется там как змей, потом в облике козы, барана, оленя, жука, паука, потом как ребенок, как нищий и во множестве других обличий. И его называют, помимо прочего, «Властелином хаоса и бесформия», «Мастером обмана», «Тварью многоликой». В Библии говорится, что Сатана «изменчив, как тени» и «пронырлив, как вода; и как вода способна становиться паром или льдом, так и Сатана может превращаться во все, что захочет».
— Вы хотите сказать, что многоликое существо здесь, в Сноуфилде, и есть сам Сатана? — спросила Лиза.
— Н‑ну... в определенном смысле, да.
— Нет, — отрицательно покачал головой Фрэнк Отри, — не тот я человек, доктор Флайт, чтобы верить в нечистую силу.
— Я тоже в нее не верю, — согласился с ним Флайт. — Я не утверждаю, что это создание есть нечто сверхъестественное. Напротив. Оно совершенно реально, это создание из плоти, хотя и не такой, как у нас. Это не какой‑нибудь дух или призрак. Но... в определенном смысле слова... я считаю, что оно‑то и есть Сатана. Видите ли, я считаю, что именно это создание — или другое, но похожее на него, тоже какой‑нибудь чудовищный выходец из мезозойской эры — и вызвало появление легенды о Сатане, должно быть, в доисторические времена людям приходилось сталкиваться с подобными существами, и кто‑нибудь из видевших его уцелел, выжил и потом рассказал другим. Естественно, что свои переживания и впечатления люди описывали тогда как умели — в привычной для них терминологии легенд и религиозных предрассудков. Я подозреваю, что демонические персонажи, которые есть в религиях всех стран и народов, в основе своей возникли из рассказов о таких вот, способных менять форму чудовищах. Рассказов, которые передавались устно через бесчисленные поколения людей еще задолго до того, как эти предания были запечатлены в иероглифах, летописях, а потом и в печатных книгах. Это должны были быть рассказы об очень редких встречах с настоящим, действительно настоящим и очень опасным существом... но рассказы на языке религиозных мифов и легенд.
Эта часть гипотезы Флайта показалась Дженни одновременно и сумасшедшей, и великолепной, крайне маловероятной, но по‑своему убедительной.
— Оно каким‑то образом впитывает, усваивает знания и все то, что есть в памяти тех, кем оно питается, — проговорила Дженни, — так что ему известно, что жертвы считают его Дьяволом, и оно получает какое‑то противоестественное удовольствие от того, что само намеренно играет эту роль.
— Похоже, ему нравится над нами издеваться, — подтвердил Брайс.
Сара Ямагути заправила за уши длинные волосы и спросила:
— Доктор Флайт, а можно ли объяснить все это со строго научной точки зрения? Как живет это существо? Как оно функционирует в биологическом отношении? Какие у вас соображения на этот счет, как бы вы все это объяснили?
Но прежде чем Флайт успел ей ответить, появилось оно.
Металлическая решетка, закрывавшая вентиляционное отверстие, что находилось высоко на стене, под самым потолком, вдруг с громким хлопком сорвалась с крепивших ее винтов. Она перелетела почти через всю комнату, с грохотом упала на один из свободных столов, слетела с него вниз и, звеня и дребезжа, запрыгала по полу.
Дженни и все остальные, кто были в комнате, повскакали со стульев.
Лиза громко вскрикнула и вытянула руку, показывая на стену.
Из вентиляционного отверстия вываливалось оно, повисая на стене. Существо, способное менять свои формы, было темного цвета. Влажное. Оно пульсировало. Внешне оно напоминало здоровенную, блестящую, смешанную с кровью соплю, постепенно вытекающую из ноздри и повисающую на носу.
Брайс и Тал потянулись было за револьверами, но потом передумали. Они все равно ничего не смогли бы поделать с этим существом.
Оно продолжало вытекать из вентиляционного отверстия, переливаясь волнами, надуваясь и разбухая, увеличиваясь в объеме и вырастая в омерзительную шишковатую шевелящуюся груду размером уже с человека. Потом, не отделяясь от стены и продолжая выливаться из отверстия, оно заскользило по стене вниз. Теперь нижняя его часть уже большой кучей возвышалась на полу. По объему она была уже намного больше человека, а поток массы из вентиляционного отверстия лился не переставая. Существо становилось все больше и больше.
Дженни посмотрела на Флайта.
На лице профессора одно выражение почти мгновенно сменялось другим. Вначале на нем был написан ужас, потом любопытство, трепет, отвращение, потом снова благоговейный страх, ужас и опять любопытство.
Подвижная, непрерывно переливающаяся и вскипающая масса темной протоплазмы была уже сейчас величиной с трех или четырех человек, а из вентиляционного отверстия омерзительными, тошнотворными толчками вываливались все новые и новые порции этой гадости.
Лиза зажала себе рот и отвернулась.
Но Дженни не могла отвести взгляда от этого существа. Оно обладало какой‑то странной, но несомненно притягательной силой.
В огромной массе бесформенной живой ткани, что уже вылилась в комнату, стали образовываться конечности, хотя ни одна из них не удерживалась неизменной больше нескольких секунд. Из этой массы вдруг вырывались, протягивались к ним мужские и женские руки, как бы моля о помощи. Или желеобразная ткань вытягивалась тонкими, хрупкими детскими ручонками, и некоторые ладошки раскрывались, горестно взывая о чем‑то. Трудно было поверить, что на самом‑то деле это вовсе не руки настоящих живых детей, поглощенных этой массой, но лишь имитация таких рук, фантомы, непрерывно меняющее свои формы оно. Потом возникли когти. Огромное, ужасающее количество лап животных и всевозможных когтей повылезало внезапно из этого протоплазмового супа. Были тут и отдельные части тел насекомых — колоссальные, увеличенные во много сотен раз, вызывающие жуть и содрогание и словно готовые схватить. Но все это, едва только возникнув, показавшись, тут же снова как будто таяло, расплывалось и вновь превращалось в бесформенную массу живой протоплазмы.
Теперь перевоплощающаяся протоплазма растеклась уже до середины комнаты, а по величине была больше слона.
Она по‑прежнему непрерывно меняла свои формы — упорно, быстро, таинственно и без всякой видимой цели. Дженни и все, кто был в комнате, потихоньку пятились назад, отступая к окнам.
За ними, на улице, бесформенные клубы тумана вели свой танец, и казалось, будто какие‑то призраки повторяют движения меняющего свои формы чудовища.
Флайт вдруг заговорил, отвечая на вопрос Сары Ямагути. Он произносил слова быстро, почти проглатывая их, так, словно времени на ответ у него остается предельно мало:
— Лет двадцать назад мне однажды пришло в голову, что могла быть какая‑то связь между массовыми исчезновениями людей и животных в наше время и исчезновением определенных видов живых существ в более ранние геологические эпохи — тогда, когда еще не было человека. Например, исчезновением динозавров.
Протоплазма продолжала пульсировать и вспучиваться, теперь она заполняла собой весь дальний угол комнаты и возвышалась там почти до потолка.
Лиза изо всех сил прижималась к Дженни.
В воздухе появился непонятный, но неприятный, отталкивающий запах. Он слегка отдавал серой. Такое впечатление, будто потянуло сквозняком из Ада.
— Существует масса гипотез, пытающихся объяснить причины исчезновения динозавров, — говорил Флайт. — Но ни одна из них не в состоянии ответить на все возникающие в этой связи вопросы. И вот я подумал... а что, если динозавры были истреблены какими‑то другими существами, каким‑то естественным врагом, который оказался более развитым и сильным, чем они? Более удачливым охотником? Такие существа должны были быть очень большими. И при этом обладать очень слабым скелетом или вообще не иметь его — потому что никто никогда не находил останков животных, которые были бы в состоянии сразиться с динозаврами в открытом бою.
По всей массе этой темной колышущейся слизи пробежала крупная дрожь, и на ее влажной, текучей поверхности стали возникать десятки человеческих лиц.
— И что, если несколько таких амебоподобных существ, — продолжал Флайт, — прожили миллионы лет...
Из бесформенной протоплазмы возникали то лица людей, то звериные морды и, едва показавшись, тут же растворялись в ней снова.
— ...обитая в подземных реках и озерах...
Некоторые из этих лиц были безглазыми. У других отсутствовал рот. Но вот стали появляться глаза. Они резко раскрывались, моргали несколько раз, потом широко распахивались. Глаза были совсем как настоящие, они смотрели до боли пронзительно, проникали в самую душу, их взгляд был наполнен болью, страхом, отчаянием.
— ...или же в глубоких впадинах в океане...
Вот возникли и раскрылись в беззвучном крике рты там, где только что была ровная, без намека на отверстие, поверхность нижней части лиц.
— ...в тысячах футов под поверхностью воды...
Вокруг распахнутых ртов образовались губы.
— ...питаясь морскими животными...
Казалось, лица‑призраки кричали изо всех сил, но из их уст не исходило ни звука.
— ...изредка поднимаясь со дна вверх, чтобы покормиться...
Кошачьи морды. Собачьи морды. Морды каких‑то доисторических рептилий. Все это словно всплывало наверх откуда‑то из глубины вязкой, липкой слизи.
— ...и еще более редко получая в качестве корма людей...
Дженни казалось, что человеческие лица выглядят так, словно они смотрят на нее из глубины мутного затемненного зеркала. Ни одно из них ни разу так и не оформилось до конца. Те, что возникли раньше, вынужденно растворялись, потому что из глубины непрерывно всплывали все новые и новые бессчетные лица, соединявшиеся с прежними, сраставшиеся с ними, поглощавшие их. Это был бесконечный театр теней, непрерывный парад обреченных и пропавших.
Но вот поток лиц прекратился.
Огромная бесформенная масса на какое‑то время успокоилась, она продолжала медленно и почти незаметно пульсировать, но в остальном лежала совершенно неподвижно.
Сара Ямагути негромко охнула.
Дженни еще крепче прижала к себе Лизу.
Никто не проронил ни слова. В течение нескольких мгновений никто не осмеливался даже дышать.
Потом, как бы продолжая демонстрацию своих возможностей, вековечный враг резко выбросил из себя десятки щупалец. Некоторые из них были толстыми, усыпанными присосками, как у головоногих или у осьминога. Другие, наоборот, были тонкими, похожими на веревки. Одни щупальца были ровные и гладкие, другие походили на конечности членистоногих и были даже еще более отвратительны, чем те, что напоминали щупальца осьминога: толстые и казавшиеся влажными. Некоторые из этих щупалец стали шарить во все стороны по полу, сшибая стулья и сдвигая столы, другие раскачивались в воздухе, напоминая танцующих под дудочку заклинателя кобр.
И тут оно напало, молниеносно устремившись вперед.
Дженни сделала шаг назад. Но больше отступать было некуда, позади была стена.
Щупальца рванулись в ее сторону, рассекая воздух со свистом, словно кнут или плетка.
Лиза не удержалась и взглянула и чуть не задохнулась от увиденного.
Всего лишь за какую‑то долю секунды щупальца вытянулись во много раз.
Жгут холодной, скользкой, чужой и совершенно враждебной плоти упал сверху на руку Дженни и обвил ее кисть.
Нет!!!
С содроганием и чувством непередаваемого облегчения Дженни высвободила руку. Это оказалось не очень трудно сделать. Оно явно не намеревалось всерьез нападать на Дженни или, по крайней мере, пока не собиралось этого делать.
Щупальца засвистели в воздухе у нее над головой, и Дженни присела. То же самое сделала и прижавшаяся к ней Лиза.
Стараясь как можно быстрее отскочить подальше, Флайт сделал неверный шаг и упал.
Одно из щупалец двинулось в его сторону.
Флайт быстро пополз по полу назад к стене, пытаясь удрать от него.
Щупальце двигалось ему вслед, склонившись над ним так, словно собиралось ударить его сверху. Потом отвернулось и ушло в сторону. Флайт его тоже не интересовал.
Брайс выстрелил, хотя это было совершенно бессмысленно.
Тал что‑то прокричал, но Дженни не поняла, что именно. Он рванулся к сестрам и встал перед ними, закрыв собой Дженни и Лизу от чудовища.
Пройдя над Сарой, щупальца схватили Фрэнка Отри. Вот кто был ему нужен. Два толстых щупальца обвились вокруг тела Фрэнка и вырвали его из маленькой группки людей.
Лицо Фрэнка было искажено от ужаса, он кричал что‑то нечленораздельное и изо всех сил колотил по щупальцам кулаками, царапал их, пытался оторвать от себя.
Теперь уже завопили все — даже Брайс, даже Тал.
Брайс устремился за Фрэнком. Он схватил его за правую руку и попытался вырвать его из объятий щупалец, которые охватывали Фрэнка все новыми и новыми кольцами.
— Сбрось его! Сбрось его с меня! — орал Фрэнк.
Брайс попробовал оторвать от Фрэнка одно из щупалец.
Другое, скользкое и толстое, поднялось с пола, свернулось, размахнулось и с невероятной силой ударило Брайса. Он кубарем полетел по полу.
Щупальца, державшие Фрэнка, оторвали его от пола, подняли вверх и остановились в таком положении. Подвешенный в воздухе, Фрэнк с ужасом смотрел на колышущуюся под ним темную, непрерывно меняющуюся массу. Он боролся, стараясь освободиться, колотил вековечного врага изо всех сил, но все его усилия были напрасны.
Из центральной части этой перевоплощающейся протоплазмы вырвалось нечто похожее на стручок. Оно взвилось вверх, дрожа, словно от нетерпения. Серо‑красновато‑коричневая поверхность этого щупальца, такого же отвратительного, как и остальные, вдруг как будто растворилась вдоль, и из‑под нее показались другие ткани, влажные и словно кровоточащие или слезящиеся.
Лизу чуть не стошнило.
Дело было не только в гноеподобном внешнем виде этой омерзительной плоти, хотя от него одного уже становилось плохо. Но одновременно резко усилился и отвратительный запах, который исходил от этой твари.
Из открывшейся на щупальце раны стала капать какая‑то желтоватая жидкость. Там, где капли этой жидкости попадали на пол, раздавалось шипение, шел вверх пар, а в керамической плитке пола оставалась глубокая язва.
Дженни услышала, как кто‑то произнес: «Кислота!»
Крики Фрэнка превратились в один непрерывный, рвущий душу вопль ужаса и отчаяния.
Щупальце, из которого сочилась кислота, подкралось сзади к шее полицейского и обвило ее сильно и плотно, как петля.
— О Господи, не надо!
— Не смотри, — сказала Дженни Лизе.
Амебоподобная тварь показывала им, как она обезглавила Якова и Аиду Либерманов. Она хвалилась, как ребенок.
Последний крик Фрэнка Отри перешел в хрип и затихающее клокотание: щупальце с поразительной быстротой сдавило и перерезало ему горло и полицейский захлебнулся в собственной крови. Через одну‑две секунды после того как Фрэнк смолк, голова его отделилась от тела и упала на пол, глухо ударившись о плитки.
Дженни почувствовала, как горький комок сдавливает ей горло. Сделав над собой усилие, она проглотила его, подавив готовые вырваться наружу рыдания.
Сара Ямагути громко всхлипывала.
Щупальца все еще продолжали держать обезглавленное тело Фрэнка в воздухе. Но теперь в той бесформенной массе, из которой они вырастали, вдруг жадно раскрылась огромная беззубая пасть. Она была такой величины, что ей ничего не стоило целиком заглотить взрослого человека. Щупальца опустили обезглавленный труп в этот раззявленный, с неровными краями рот, и темная плоть сомкнулась над телом. Рот захлопнулся и исчез, будто его и не существовало.
И Фрэнк Отри тоже исчез.

* * *

Брайс с ужасом смотрел на отрезанную голову Фрэнка, оставшуюся лежать на полу. Мертвые глаза ее глядели не мигая на шерифа и как будто сквозь него.
Фрэнка больше не было. Фрэнк, который уцелел в нескольких войнах, который всю жизнь провел на опасной работе и до сих пор выходил невредимым из всех переделок, — погиб. Это испытание оказалось для него последним.
Брайс подумал о Рут Отри. Он представил себе, как ей придется теперь доживать жизнь в одиночестве, и сердце его, стучавшее как молот, сжалось от горя. Рут и Фрэнк были необычайно близки друг другу. Брайс представить себе не мог, как он сообщит ей о гибели мужа.
Щупальца стали втягиваться назад, в огромную кучу пульсирующей живой ткани, и через одно‑два мгновения от них не осталось и следа.
Бесформенная масса, по поверхности которой пробегала мелкая рябь, заполняла уже треть комнаты.
Брайс представил себе, как оно бесшумно и стремительно течет по доисторическим болотам, неотличимое внешне от болотной грязи, как подкрадывается к своим жертвам. Да, справиться с динозаврами ему бы не составило большого труда.
До сих пор Брайс считал, что это существо пощадило его самого и еще нескольких человек только ради того, чтобы оставшиеся в живых заманили в Сноуфилд Флайта. Но теперь он понял, что настоящая причина заключалась вовсе не в этом. Оно вполне могло бы сожрать их всех, а потом сымитировать по телефону их голоса, легко обмануть Флайта и убедить его приехать. Оно пощадило их по какой‑то иной причине. Вполне возможно, только для того, чтобы потом убивать их поодиночке у Флайта перед глазами, дабы ученый увидел и понял, как именно оно живет и действует.
О Господи!
Гора протоплазмы возвышалась над ними, дрожа, как желатин, и странно пульсируя, словно под поверхностью у нее бились не меньше десятка сердец, и каждое в своем ритме.
Дрожащим голосом — Брайс подумал, что, если бы он сейчас заговорил, его собственный голос оказался бы, наверное, не лучше, — Сара Ямагути проговорила:
— Хорошо бы каким‑нибудь образом заполучить образец этих тканей. Я бы что угодно отдала за возможность взглянуть на них под микроскопом... увидеть их клеточное строение. Быть может, тогда бы мы нащупали какое‑нибудь слабое место... нашли бы способ иметь с ним дело, а может быть, даже и победить его.
— Я бы очень хотел заняться его исследованием... — сказал Флайт, — ...просто чтобы разобраться... чтобы узнать...
Из центральной части бесформенной массы вырвался новый протуберанец тканей и стал принимать форму человека. Брайс с ужасом и смятением увидел вдруг, как прямо перед его глазами возникают очертания Горди Брогэна. Фантом не успел еще до конца материализоваться, тело было только оконтурено, а лицо не сложилось во всех деталях, но на нем вдруг открылся рот, и подобие Горди Брогэна заговорило, хотя и не голосом своего прообраза. Раздавшийся голос принадлежал Стю Уорглу, что придавало всей сцене еще большую фантасмагоричность и привело всех в замешательство.
— Идите в лабораторию, — проговорил фантом полусформировавшимся ртом, но совершенно ясно и отчетливо. — Я покажу вам все, что вы захотите увидеть, доктор Флайт. Вы мой Матфей. Мой Лука. Идите в лабораторию. Идите в лабораторию!
Незаконченное подобие Горди Брогэна растаяло быстро и бесследно, словно оно было из дыма.
Узловатый кусок плоти величиной с человека влился назад, в общую массу, из которой он выплеснулся перед этим.
Вся огромная, пульсирующая, то вздымающаяся, то сжимающаяся масса поползла вверх по неглубокому стыку в степе и начала втягиваться назад в вентиляционное отверстие.
Сколько же ее еще находится там, за пределами комнаты, но внутри гостиничных стен, с тяжелым чувством подумал Брайс. А сколько ее еще прячется в городских водостоках? И каковы же на самом деле настоящие размеры бога Протея?
Пока оно уползало восвояси, по всей его поверхности стали вдруг возникать причудливой формы отверстия. Величиной они были не больше человеческого рта. Одно, десять, двадцать... И вдруг из отверстий полились звуки: щебетание птиц, крики морских чаек, жужжание пчел, чье‑то рычание, шипение, беззаботный детский смех, доносящееся откуда‑то издалека пение, глухое уханье совы, предостерегающий треск гремучей змеи. Все эти звуки исходили из пятившегося чудовища одновременно, сливаясь в общий неприятный, раздражающий и откровенно зловещий хор.
Но вот вся протоплазма втянулась назад в вентиляционное отверстие. И только отрезанная голова Фрэнка и погнутая, искалеченная металлическая решетка вентиляции остались как доказательства того, что здесь действительно побывало нечто, вышедшее из самых глубин Ада.
Настенные часы показывали три часа сорок четыре минуты утра.
Ночь уже почти прошла.
«Сколько еще времени остается до рассвета? — подумал Брайс. — Полтора часа? Час сорок? Или больше?»
Неважно, решил он.
Все равно до рассвета ему скорее всего не дожить.

37
Тщеславие

Дверь второй лаборатории была широко распахнута. Свет внутри горел. Экраны компьютеров светились. Все было готово к их приходу. Их явно ждали.
Вплоть до самого последнего момента Дженни все еще старалась верить, что им удастся каким‑то образом организовать сопротивление, что у них есть еще шанс, пусть и самый малый, повлиять на дальнейший ход событий. Теперь эта слабая, но так бережно лелеемая ею надежда была развеяна без остатка. Они оказались бессильны. Они смогут делать только то, что оно захочет, ходить только туда, куда оно им позволит.
Все шестеро втиснулись в лабораторию.
— Ну и что теперь? — спросила Лиза.
— Подождем, — ответила Дженни.
Флайт, Сара и Лиза уселись перед тремя ярко светившимися экранами видеотерминалов. Дженни и Брайс стояли облокотившись о рабочий стол, а Тал остался возле открытой двери, время от времени поглядывая наружу.
Мимо двери неслись клубы тумана.
«Подождем», — ответила Дженни Лизе. Но ждать было очень нелегко. Каждая секунда была сплошной пыткой, в любой миг можно было ожидать смерти.
Откуда придет она в следующий раз?
Как?
И по кому ударит?
— Доктор Флайт, — заговорил, помолчав какое‑то время, Брайс, — если эти доисторические создания прожили миллионы лет в подземных озерах и реках, в самых глубоких морских впадинах... или где там еще... и если они выходили наружу только для того, чтобы покормиться, то почему же массовые исчезновения людей не происходили более часто?
Флайт потер подбородок длинными тонкими пальцами и ответил:
— Потому что они редко наталкивались на людей.
— Но почему же редко?
— Я думаю, выжили лишь единицы таких созданий, не больше. Возможно, какая‑то перемена климата загнала немногих из них под землю и на дно океанов, а основная их масса погибла.
— Но все же даже несколько таких...
— Их должно было остаться очень мало, единицы, — подчеркнул Флайт, — и эти считанные единицы разбросаны к тому же по всей планете. Очень может быть, что есть им надо нечасто. Возьмите, например, боа‑констриктора: эта змея ест раз в несколько недель. Возможно, и это существо тоже питается нерегулярно, раз в несколько месяцев, а быть может, даже раз в пару лет. Обмен веществ у него должен быть настолько отличен от нашего, что тут возможно все что угодно.
— Не исключено, что в его жизненный цикл входят периоды спячки, продолжающиеся не несколько месяцев, а несколько лет, — предположила Сара.
— Ну да, да, — согласно закивал Флайт. — Очень хорошее предположение. Очень хорошее. И оно дополнительно объясняет, почему это существо так редко сталкивается с людьми. Позвольте мне вам напомнить, что человечество занимает менее одного процента поверхности Земли. Даже если вековечному врагу необходимо кормиться достаточно часто, то и тогда он крайне редко сталкивался бы с нами.
— А когда это все‑таки случается, — вставил Брайс, — то скорее всего такие встречи происходят на море: ведь основную часть поверхности Земли занимает вода.
— Совершенно верно, — сказал Флайт. — И если оно пожирало команду какого‑нибудь судна, то свидетелей не оставалось, поэтому мы никогда ничего о таких встречах с ним и не знали. История мореплавания полна рассказами об исчезнувших кораблях и о судах‑призраках, с которых куда‑то пропала команда.
— История «Марии Селесты», — сказала Лиза и взглянула на Дженни.
Дженни вспомнила, при каких обстоятельствах ее сестра впервые заговорила о «Марии Селесте». Это было в то раннее воскресное утро, когда они пришли в дом ее соседей, Сантини, и обнаружили там накрытый к ужину стол.
— Случай с «Марией Селестой» один из наиболее известных, — согласился Флайт. — Но он далеко не уникален. Только с тех пор когда начали регулярно вести судовые журналы, при загадочных обстоятельствах исчезли многие сотни кораблей. Сотни в самом прямом смысле слова. Пропали без следа в мирное время, при хорошей погоде, без всякой видимой причины. Все исчезнувшие таким образом команды, вместе взятые, несомненно должны насчитывать десятки тысяч человек.
— То место в Карибском море, где пропадает столько кораблей... — проговорил от двери Тал.
— Бермудский треугольник, — быстро вставила Лиза.
— Да, — сказал Тал. — Может быть, и там тоже?...
— Работа этого существа? — подхватил Флайт. — А почему нет? Вполне возможно. Вот уже много лет в этом же районе необъяснимо исчезает огромное количество рыбы. Так что гипотеза о вековечном враге вполне прило‑жима и к этому случаю.
На экранах терминалов вспыхнули слова:
— ПОСЫЛАЮ ВАМ ПАУКА.
— Что бы это значило? — спросил Флайт.
Сара отстучала в ответ:
— ПОЯСНИТЕ.
Снова зажглись те же самые слова:
— ПОСЫЛАЮ ВАМ ПАУКА.
— ПОЯСНИТЕ.
— ПОСМОТРИТЕ ВОКРУГ.
Дженни увидела его первой. Он сидел на рабочем столе слева от того терминала, за которым расположилась Сара. Черный паук, величиной немного поменьше тарантула, но намного крупнее обычного паука.
Сидел он, свернувшись в комок и поджав под себя длинные лапы. И он менялся. Сначала паук тускловато поблескивал. Потом черный цвет сменился на уже знакомый им серо‑красновато‑коричневый. Затем паук растаял, а кусок аморфной плоти начал удлиняться. Теперь вместо паука здесь сидел таракан. Отвратительный, безобразный и противоестественно большой таракан. Но вот на его месте возникла маленькая мышка и зашевелила дрожащими усиками.
На экранах терминалов высветилась новая надпись:
— ЭТО ОБРАЗЕЦ ТКАНЕЙ, КОТОРЫЙ ВЫ ПРОСИЛИ, ДОКТОР ФЛАЙТ.
— С чего это вдруг оно стало таким покладистым? — удивился Тал.
— Потому что оно понимает: что бы мы о нем ни узнали, нам это не поможет, мы ничего не сможем ему сделать, — угрюмо произнес Брайс.
— Должен быть какой‑то способ, — возразила Лиза. — Нельзя терять надежду. Никак нельзя.
Дженни удивленно следила за тем, как теперь уже и мышка растаяла и превратилась в комочек бесформенной плоти.
— ДАРУЮ ТЕБЕ ЭТУ ЧАСТЬ СВЯЩЕННОГО ТЕЛА МОЕГО, — сообщило оно, перефразируя слова Священного Писания и явно насмехаясь над ними.
Комок тканей то покрывался сверху рябью, то вспучивался, в нем образовывались провалы, из которых в следующий же миг что‑то выпирало, а там, где только что торчали выпуклые узлы, внезапно раскрывались отверстия. Комок ни на долю секунды не мог оставаться спокойным — точь‑в‑точь как та основная масса этой протоплазмы, которая убила Фрэнка Отри и которая тоже то ли не хотела, то ли не могла ни одного мгновения побыть без движения.
— СМОТРИТЕ НА ЧУДО ПЛОТИ МОЕЙ, ИБО ТОЛЬКО ВО МНЕ ВОПЛОЩЕНО БЕССМЕРТИЕ. НЕ В БОГЕ. НЕ В ХРИСТЕ. НО ТОЛЬКО ВО МНЕ.
— Теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда говорили, что оно находит для себя удовольствие в издевательстве и насмешках, — сказал Флайт.
Экран мигнул. На нем появились новые слова:
— МОЖЕТЕ ДОТРОНУТЬСЯ.
Экран снова мигнул.
— ПОТРОГАЙТЕ. ОНО НЕ ПРИЧИНИТ ВАМ ВРЕДА.
Никто не двинулся с места, не прикоснулся к дрожащему комочку странной, неведомой плоти.
— БЕРИТЕ ПРОБЫ ДЛЯ ИССЛЕДОВАНИИ. ДЕЛАЙТЕ С НИМ ВСЕ ЧТО ХОТИТЕ.
Опять мигнул экран.
— ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ПОЗНАЛИ МЕНЯ.
Снова мигание.
— ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ПОЗНАЛИ ВСЕ ЧУДЕСА МОИ.
— Похоже, у него есть не только разум и самосознание, но и изрядная доля тщеславия, — проговорил Флайт.
Наконец Сара Ямагути не без колебаний протянула руку и дотронулась кончиком пальца до маленького комочка протоплазмы.
— Он не как мы, совсем не теплый. Холодный. Холодный и немного... скользкий.
Маленькая частичка вековечного врага лихорадочно дрожала.
Сара быстро отдернула руку:
— Надо разделить его на несколько частей.
— Да, — поддержала ее Дженни. — Для микроскопического анализа нужны будут один или два тонких среза.
— И еще один для электронного микроскопа, — добавила Сара. — И образец покрупнее для анализа минерального и химического состава.
Вековечный враг, снова воспользовавшись компьютером, нетерпеливо торопил их:
— ДЕЙСТВУЙТЕ, ДЕЙСТВУЙТЕ, ДЕЙСТВУЙТЕ,
ДЕЙСТВУЙТЕ
ДЕЙСТВУЙТЕ
ДЕЙСТВУЙТЕ
ДЕЙСТВУЙТЕ!

38
Шанс побороться

Через распахнутую дверь клубы тумана заползали в лабораторию.
Сара сидела за рабочим столом, склонившись над микроскопом.
— Невероятно! — негромко проговорила она.
Дженни устроилась за вторым микроскопом, рядом с Сарой, и рассматривала другой срез тканей:
— Никогда не встречала подобного строения клеток!
— Такое строение просто невозможно... и тем не менее вот оно, перед нами, — сказала Сара.
Брайс стоял за спиной у Дженни. Ему страшно хотелось взглянуть в микроскоп. Конечно, он бы мало что понял в увиденном. Он ведать не ведал, чем необычное строение клеток отличается от обычного. Ему просто обязательно надо было посмотреть на то, что лежало сейчас под объективом микроскопа.
Доктор Флайт, хотя он и был ученым, в биологии тоже не разбирался, и строение клеток было для него такой же китайской грамотой, как и для Брайса. Но и ему тоже не терпелось взглянуть. Склонившись над Сарой, он выглядывал у нее из‑за плеча, дожидаясь, когда представится такая возможность. Тал и Лиза стояли поблизости, тоже горя нетерпением заглянуть в микроскоп и посмотреть на частичку самого Дьявола.
Не отрывая глаз от окуляра, Сара проговорила:
— В этих тканях у клеток по большей части вообще нет никакой структуры!
— На моем образце то же самое, — подтвердила Дженни.
— Но ведь у любого органического вещества должна быть какая‑то определенная клеточная структура, — сказала Сара. — Она же служит главным признаком органического вещества, любой живой ткани, будь то растение или животное.
— Мне это вообще не кажется органическим веществом, — ответила Дженни, — но ведь это же невозможно.
— Невозможно, — согласился Брайс. — Мы все видели, что оно живое. Даже слишком живое.
— Кое‑где видны клетки, — сказала Дженни. — Но очень немного. Просто отдельные клетки, то здесь, то там.
— В моем образце такая же картина, — сказала Сара. — И похоже, что каждая клетка живет своей собственной жизнью, совершенно независимо от других.
— Они действительно очень далеко отстоят друг от друга, это верно, — согласилась Дженни. — Такое впечатление, будто они свободно плавают в море неструктурированной материи.
— У этих клеток очень подвижные и гибкие стенки, — сказала Сара. — И тройное ядро. Странно. Причем оно занимает почти половину внутреннего объема клетки.
— А что это значит? — спросил Брайс. — Что из этого следует?
— Не знаю, что это может значить и насколько это может оказаться существенно, — проговорила Сара, отстраняясь от микроскопа и нахмурившись. — Я просто не могу пока взять все это в толк.
На всех трех экранах компьютера вспыхнул один и тот же вопрос:
— ЧТО, НЕ ОЖИДАЛИ, ЧТО ПЛОТЬ САТАНЫ ОКАЖЕТСЯ такой таинственной?

* * *

Образец плоти, который предоставила в их распоряжение перевоплощающаяся протоплазма, был величиной с мышь. Но пока он далеко не весь был израсходован на различные пробы и анализы. Примерно половина его еще находилась в чашке Петри, стоявшей на рабочем столе.
Эта половина непрерывно мелко подрагивала, как желатин.
Вот она снова превратилась в паука, и тот беспокойно забегал по чашке.
Паука сменил таракан, тоже какое‑то время носившийся по чашке взад‑вперед.
Потом она превратилась в слизняка.
В сверчка.
В зеленого жука с красным кружевным рисунком на панцире.

* * *

Теперь за микроскопами сидели Брайс и доктор Флайт, а Тал и Лиза дожидались своей очереди.
Дженни и Сара стояли перед экраном, на который выводилось усиленное компьютером изображение с электронного микроскопа. Сара настроила прибор и направила его на ядро одной из тех клеток, что были негусто разбросаны в тканях.
— Есть какие‑нибудь идеи? — спросила Дженни.
Сара кивнула, не спуская взгляда с экрана.
— Пока могу только высказать предположение, не больше. Но мне кажется, что неструктурированная материя, составляющая основную часть этих тканей, в принципе способна принимать любую клеточную структуру, какую угодно. Меняет структуру сама ткань. Она способна превращаться в клетки собаки, кролика, человека... Но когда это существо отдыхает, то у его тканей нет никакой собственной структуры на клеточном уровне. Что же касается тех отдельных клеток, которые там вкраплены... по‑видимому, они каким‑то образом управляют всей этой аморфной массой тканей. Клетки подают сигнал, химический, или выделяя какие‑нибудь ферменты, и этот сигнал командует неструктурированной материей, во что ей следует превращаться.
— Значит, эти разбросанные клетки остаются неизменными, какой бы облик ни принимало это существо?
— Да. Или по крайней мере мне так кажется. Если бы оно, например, превратилось в собаку и мы бы взяли от этой собаки образец тканей на анализ, то во взятой пробе обнаружили бы в основном клетки собаки. Но по всей пробе были бы разбросаны эти специфические гибкие клетки с тройным ядром, и их присутствие служило бы доказательством, что на самом‑то деле это вовсе не собака.
— Говорит ли нам все это хоть что‑нибудь о том, как мы могли бы спастись? — спросила Дженни.
— Нет. Во всяком случае, мне ничего не говорит.

* * *

Остававшийся в чашке Петри комочек аморфной плоти снова превратился в паука. Паук растаял, и вместо него появились десятки крошечных муравьев, которые принялись ползать по дну чашки и друг по другу. Но они тут же слились воедино, и на дне чашки оказался червяк.
Он поизвивался несколько мгновений и превратился в очень большую мокрицу. Та мгновенно трансформировалась в жука. И похоже, перевоплощения происходили с нарастающей скоростью.
— А как же мозг? — подумала вслух Дженни.
— Что вы хотите сказать? — спросила Сара.
— Ведь у этого существа должен быть какой — то центр, в котором сосредоточен его разум. Его знания, способности, все, что хранится в его памяти, — все это не может находиться в одиночных клетках.
— Скорее всего, вы правы, — сказала Сара. — У этого создания где‑то должен быть орган, аналогичный человеческому мозгу. Разумеется, не такой же, как наш мозг. А другой, очень и очень от него отличающийся. Но с похожими функциями. По‑видимому, этот орган управляет теми разрозненными клетками, которые мы видели, а уж они, в свою очередь, управляют бесформенной протоплазмой.
Ощущая растущее возбуждение, Дженни проговорила:
— У клеток мозга должна быть как минимум одна общая черта с теми клетками, что разбросаны в неструктурированной материи. Очень важная черта: они тоже сами никогда не должны меняться.
— Скорее всего это именно так. Трудно представить себе, чтобы память, разум, логические функции могли сохраняться в тканях, не имеющих относительно жесткой и постоянной клеточной структуры.
— Значит, его мозг должен быть уязвим, — сказала Дженни.
В глазах Сары слабо забрезжила надежда.
— Если его мозг состоит не из аморфных тканей, — проговорила Дженни, — то в случае повреждения он не сможет восстановиться сам. Проткни в нем дырку, и эта дырка так там и останется. И мозг останется поврежденным. Если причинить ему достаточно серьезные повреждения, то мозг не сможет управлять аморфными тканями, из которых состоит тело, и оно тоже погибнет.
Сара смотрела на нее широко раскрытыми глазами:
— Дженни, по‑моему, вы что‑то нащупали!
— Если бы только нам удалось найти этот мозг и несколько раз в него выстрелить, — сказал Брайс, — мы бы покончили с этой тварью. Но вот как его найти? Мне что‑то подсказывает, что его мозг хорошо защищен, находится вне нашей досягаемости, укрыт где‑нибудь глубоко под землей.
Радостное возбуждение Дженни заметно спало. Брайс прав. Возможно, что моаг действительно является самым слабым местом этого существа, но проверить свои предположения у них нет никакой возможности.

* * *

Сара склонилась над листком бумаги, на котором были отпечатаны результаты анализов минерального и химического состава взятой пробы.
— Исключительно много всевозможных углеводородов, — произнесла она. — Причем не одни только следы. Очень высокое содержание углеводородов.
— Углерод и его соединения — главная составная часть всех живых тканей, — ответила Дженни. — Что в этом такого особенного?
— Дело в степени, — ответила Сара. — Здесь такое изобилие углеводородов, в самых разных формах...
— Нам это может быть чем‑нибудь полезно?
— Н‑не знаю, — задумчиво сказала Сара, перебирая листки, на которых были отпечатаны результаты других анализов.

* * *

Мокрица.
Кузнечик.
Гусеница.
Жук. Муравьи. Гусеница. Мокрица.
Паук, уховертка, таракан, многоножка, паук.
Жук‑червяк‑паук‑улитка‑уховертка.
Лиза с изумлением следила за лежавшим в чашке Петри комочком живой материи. Теперь он перевоплощался гораздо быстрее, чем раньше, прячем скорость перевоплощений увеличивалась с каждой минутой.
Что‑то здесь было не так.

* * *

— Петролатум, — проговорила Сара.
— Это что такое? — спросил Брайс.
— Нефтяное желе, — ответила Дженни.
— Вы хотите сказать... это нечто вроде вазелина? — произнес Тал.
— Но не может же эта аморфная ткань быть чем‑то столь простым, как петролатум, — сказал, обращаясь к Саре, Флайт.
— Нет, нет, конечно же, нет, — быстро согласилась Сара. — В данном случае это живые ткани. Но есть поразительное сходство в содержании углеводородов. Состав этих тканей, конечно, гораздо более сложный, чем состав петролатума. Здесь больше различных минералов и химических элементов, чем даже в составе тела человека. Целый набор кислот и щелочей... Я пока еще даже отдаленно не понимаю, как оно усваивает пищу, как дышит, как функционирует без системы кровообращения или чего‑либо подобного, без какой‑нибудь видимой нервной системы, как оно создает новые ткани, если оно лишено клеточной структуры. Но вот эти исключительно высокие показатели содержания углеводородов...
Голос ее прервался, глаза уставились куда‑то вдаль, лежавших перед нею листков с результатами анализов она уже явно больше не видела.
У Тала, наблюдавшего за Сарой со стороны, возникло ощущение, что она внезапно на что‑то наткнулась. Охватившее ее возбуждение никак не отразилось ни в выражении ее лица, ни в позе, ни в каких‑либо движениях. Но во всем ее облике появилось тем не менее нечто новое, нечто такое, что явно говорило Талу: Сара наткнулась на что‑то действительно важное.
Тал посмотрел на Брайса. Их взгляды встретились. Он понял, что и Брайс тоже заметил эту перемену в Саре.
Тал почти непроизвольно скрестил два пальца.

* * *

— Подите‑ка сюда, посмотрите, что тут происходит, — настойчиво потребовала Лиза.
Ее внимание было устремлено на чашку Петри, в которой лежала не использованная еще часть протоплазмы.
— Сюда, скорее! — повторила она, когда на ее призыв поначалу никто не откликнулся.
Дженни и все остальные собрались вокруг и тоже уставились на то, что происходило в чашке Петри. Кузнечик‑червяк‑многоножка‑улитка‑уховертка.
— Оно меняется все быстрее и быстрее, — сказала Лиза.
Паук‑червяк‑многоножка‑паук‑улитка‑паук‑червяк‑паук‑червяк...
И еще быстрее.
...паукчервякпаукчервякпаукчервякпаук...
— Оно успевает только наполовину стать червяком и тут же снова начинает превращаться в паука, — проговорила Лиза. — Как ненормальное. Видите? С ним что‑то происходит.
— Похоже, что оно потеряло контроль над собой, свихнулось, — сказал Тал.
— Какой‑то срыв с ним явно произошел, — согласился Флайт.
В следующее мгновение вид небольшого комочка аморфных тканей резко изменился. Из него выступила похожая на молочко жидкость, комочек сморщился и превратился в мокрую горку безжизненной грязи.
Он уже больше не шевелился.
Не принимал все время новые формы.
Дженни захотелось прикоснуться к нему, но она не осмелилась.
Сара взяла небольшую лабораторную лопаточку и потыкала ею в то, что лежало в чашке.
Оно по‑прежнему не шевелилось.
Сара попробовала помешать его.
Из тканей выделилось еще больше жидкости, но никаких других изменений не произошло.
— Оно мертво, — негромко произнес Флайт.
Брайса все увиденное привело в невероятное возбуждение.
— Что было в чашке Петри перед тем, как вы положили туда этот образец? — повернулся он к Саре.
— Ничего.
— Там наверняка что‑то оставалось.
— Нет, ничего.
— Черт возьми, вспомните! От этого зависит наша жизнь.
— В чашке не было ничего. Я взяла ее из стерилизатора.
— Может быть, следы какого‑то реактива...
— Она была идеально чистой.
— Погодите, погодите. Ведь с чем‑то же эти ткани вступили в реакцию, верно? — проговорил Брайс. — Разве не так?
— И то, что было в этой чашке, — добавил Тал, — именно это и может стать нашим оружием.
Оно же убило эту часть протоплазмы, сможет убить и все остальное, — сказала Лиза.
Не обязательно, — произнесла Дженни, хотя ей и очень не хотелось лишать младшую сестру надежды.
— Это было бы слишком легко и просто, — согласился Флайт, ероша дрожащей рукой свою седую, торчащую дыбом гриву. — Давайте не торопиться с выводами.
— Особенно учитывая, что есть и другие возможности, — добавила Дженни.
— Это какие? — спросил Брайс.
— Ну... мы знаем, что основная масса этого создания способна отделять от себя части в любой форме, по собственному усмотрению. Знаем, что она может управлять поведением этих отделенных частей и может возвращать их назад, как оно вернуло ту часть, которая была послана, чтобы убить Горди. А теперь представьте себе, что отделившаяся от главного тела часть может существовать самостоятельно только в течение какого‑то относительно короткого периода времени. Возможно, что для сохранения своей целостности аморфным тканям необходим постоянный приток какого‑то определенного фермента, который не вырабатывается в тех разрозненных управляющих клетках, которые разбросаны по всем тканям...
— ...фермента, который вырабатывается только мозгом самого этого существа, — подхватила Сара мысль Дженни.
— Совершенно верно, — подтвердила Дженни. — А значит, любая отдельная часть должна непременно воссоединиться с основным телом, чтобы пополнить свои запасы этого жизненно необходимого ей фермента или чего‑то еще — не знаю, что это может быть за вещество.
— Это не так уж невероятно, — сказала Сара. — В конце концов, мозг человека тоже вырабатывает различные ферменты и гормоны, без которых наше тело не смогло бы существовать. Так почему бы и мозгу этого существа не выполнять похожие функции?
— Отлично, — сказал Брайс. — И что нам дает это открытие?
— Если это действительно открытие, а не праздные предположения, — ответила Дженни, — то из него следует, что мы безусловно сможем уничтожить все это существо, если только сумеем разрушить его мозг. Оно не сможет разделиться на несколько частей, скрыться и продолжать жить, воплотившись в себя из этих частей заново. Без вырабатываемых мозгом жизненно необходимых ферментов — или гормонов, или что там ему нужно, — отдельные части рано или поздно распадутся и превратятся в безжизненную грязь, точно так же, как тот комок, что лежал в чашке Петри.
Лицо Брайса вытянулось от разочарования.
— От чего ушли, к тому же и вернулись. Прежде чем его убить, надо отыскать его мозг, а оно никогда не позволит нам это сделать.
— Мы вернулись вовсе не к тому, от чего ушли, — возразила Сара, показывая на лежащую в чашке мертвую слизь. — Вот это позволило нам узнать кое‑что важное.
— Что именно? — спросил Брайс, и голос его был преисполнен отчаяния. — Что‑нибудь полезное, что‑то такое, что могло бы нас спасти? Или просто‑напросто какую‑то пустую, никому не нужную информацию?
— Теперь мы знаем, — ответила ему Сара, — что аморфные ткани могут существовать только при условии поддержания очень тонкого химического равновесия, которое может быть нарушено.

* * *

Она умолкла, давая возможность каждому самостоятельно постигнуть весь смысл сказанного.
Глубокие складки на озабоченном лице Брайса немного разгладились.
— Плоть, из которой состоит это существо, может быть повреждена, — продолжила Сара. — Его можно убить. И доказательство тому лежит вот тут, в чашке Петри.
— А как же мы теперь сможем воспользоваться этим знанием? — спросил Тал. — Как мы нарушим химическое равновесие?
— Вот это мы и должны теперь узнать, — сказала Сара.
— А какие‑нибудь предварительные идеи у вас есть? — спросила ее Лиза.
— Нет, — ответила Сара. — Никаких.
Но у Дженни почему‑то осталось впечатление, что на этот раз Сара Ямагути говорила неправду.

* * *

Вначале Сара хотела рассказать всем о том плане, что родился в ее голове, но в самый последний момент она не смогла заставить себя произнести ни слова. Прежде всего, план этот предлагал им очень тонкую, хрупкую ниточку надежды. Саре же не хотелось обнадежить их всех только для того, чтобы спустя какое‑то время лопнула и эта надежда. Но гораздо важнее было иное. Если бы она поведала им всем сейчас свои мысли и если бы потом каким‑то чудом ей удалось найти способ убить это чудовище, оно могло услышать о ее планах, узнать о них и сумело бы помешать их осуществлению. Не было нигде такого места, где Сара могла бы обсудить свои идеи с Дженни, Брайсом и остальными, не опасаясь оказаться подслушанной. Какая‑то надежда оставалась у них только при условии, что им удастся поддерживать самодовольство и самонадеянность вековечного врага.
Но ей обязательно нужно было выиграть время, всего несколько часов, в течение которых она могла бы привести свой план в действие. Перевоплощающейся протоплазме были многие миллионы лет от роду, она была практически бессмертна. Что по сравнению с этим значили для нее несколько часов? Это существо наверняка согласится исполнить ее просьбу. Наверняка.
Сара снова уселась за один из терминалов. Глаза у нее болели и слезились от усталости. Ей необходимо было поспать. Всем им надо было поспать. Ночь уже подходила к концу. Сара провела по лицу рукой, словно снимая с себя усталость. Потом она набрала вопрос:
— ВЫ ТАМ?
— ДА.
— МЫ ПРОВЕЛИ НЕСКОЛЬКО АНАЛИЗОВ, — напечатала Сара. Все остальные сгрудились вокруг нее.
— Я ЗНАЮ, — ответило оно.
— МЫ ВОСХИЩЕНЫ И ХОТЕЛИ БЫ УЗНАТЬ ПОБОЛЬШЕ.
— ЕСТЕСТВЕННО.
— МЫ БЫ ХОТЕЛИ ПРОВЕСТИ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ АНАЛИЗЫ.
— ЗАЧЕМ?
— ЧТОБЫ БОЛЬШЕ УЗНАТЬ О ВАС.
— ПОЯСНИТЕ, — насмешливо ответило оно.
Сара на минуту задумалась, потом отстучала:
— ДОКТОРУ ФЛАЙТУ НУЖНЫ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ, ЧТОБЫ ЕГО КНИГА О ВАС ПОЛУЧИЛАСЬ УБЕДИТЕЛЬНЕЕ.
— ОН — МОЙ МАТФЕЙ.
— ЕМУ НУЖНО ЗНАТЬ О ВАС БОЛЬШЕ. ТОГДА ОН СМОЖЕТ НАПИСАТЬ ТАКУЮ КНИГУ, КОТОРАЯ БУДЕТ ВАС ДОСТОЙНА.
В ответ прямо по центру экрана мгновенно появились три строчки:
— И ВОСТРУБИЛИ ТРУБЫ...
— ВЕЛИЧАЙШАЯ ИЗ ВСЕХ КОГДА‑ЛИБО РАССКАЗАННЫХ ИСТОРИЙ...
— И ВОСТРУБИЛИ ТРУБЫ...
Сара не могла понять, издевается ли оно над ними, или же его тщеславие действительно настолько безмерно, что оно всерьез ставит на одну доску книгу о себе с жизнеописанием Христа.
Экран мигнул, на нем возникли новые слова:
— ПРОВОДИТЕ ВАШИ АНАЛИЗЫ.
— НАМ ПОНАДОБИТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ЛАБОРАТОРНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ.
— ЗАЧЕМ? У ВАС ПОЛНОСТЬЮ ОСНАЩЕННАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.
Руки у Сары стали влажными. Она вытерла их о джинсы и только потом напечатала ответ.
— ЭТА ЛАБОРАТОРИЯ ОБОРУДОВАНА ТОЛЬКО ДЛЯ ПРОВЕДЕНИЯ НЕБОЛЬШОГО ЧИСЛА АНАЛИЗОВ: ОНА ПРЕДНАЗНАЧЕНА ДЛЯ ВЫЯВЛЕНИЯ ХИМИЧЕСКИХ И БИОЛОГИЧЕСКИХ БОЕВЫХ ВЕЩЕСТВ. МЫ НЕ ОЖИДАЛИ, ЧТО ВСТРЕТИМСЯ С СУЩЕСТВОМ ТАКОЙ ПРИРОДЫ, КАК ВЫ. ДЛЯ ПРОВЕДЕНИЯ ПОЛНОЦЕННЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИИ НАМ НЕОБХОДИМО ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ОБОРУДОВАНИЕ.
— ДЕЙСТВУЙТЕ.
— ЕГО ДОСТАВКА СЮДА ЗАЙМЕТ НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ, — предупредила Сара.
— ДЕЙСТВУЙТЕ.
Она смотрела на это слово, высвеченное темно‑зелеными буквами по светло‑зеленому фону, и не верила своим глазам: она и думать не могла, что выиграть несколько часов времени окажется так просто.
Сара снова взялась за клавиатуру компьютера:
— НАМ НАДО ВЕРНУТЬСЯ В ГОСТИНИЦУ И ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ОТТУДА ТЕЛЕФОНОМ.
— ДЕЙСТВУЙ, СУКА ТЫ ЗАНУДНАЯ, ДЕЙСТВУЙ, ДЕЙСТВУЙ, ДЕЙСТВУЙ, ДЕЙСТВУЙ.
Руки у нее снова стали мокрыми. Она опять вытерла их о джинсы и встала из‑за терминала.
По тому, как смотрели на нее все остальные, Сара поняла: они догадываются, что она что‑то скрывает, и понимают, почему она это делает.
Но как они догадались? Неужели по ней это было видно? И если смогли понять они, то не догадалось ли обо всем и оно?
Сара откашлялась, прочищая горло.
— Пошли, — сказала она дрожащим голосом.
— Пошли, — дрожащим голосом произнесла Сара Ямагути.
— Подождите, — остановил их Тимоти. — Минуту или две, не больше. Пожалуйста. Я хочу кое‑что попробовать.
Он сел за терминал. Хотя в самолете ему и удалось немного поспать, но все‑таки голова работала не так ясно, как ему сейчас хотелось бы. Он потряс головой, несколько раз глубоко вздохнул, потом напечатал:
— ЗДЕСЬ ТИМОТИ ФЛАЙТ.
— Я ЗНАЮ.
— МЫ ДОЛЖНЫ ПОГОВОРИТЬ.
— ДЕЙСТВУЙТЕ.
— ОБЯЗАТЕЛЬНО ЧЕРЕЗ КОМПЬЮТЕР?
— ОН УДОБНЕЕ, ЧЕМ НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА.
Тимоти не сразу сообразил, что означает последняя фраза. Но когда до него дошел смысл шутки, он чуть было не расхохотался. У этой твари есть чувство юмора; извращенное, но есть. Тимоти напечатал:
— ВАШ РОД И ЛЮДИ ДОЛЖНЫ ЖИТЬ В МИРЕ.
— ПОЧЕМУ?
— ПОТОМУ ЧТО МЫ ВМЕСТЕ ЖИВЕМ НА ЭТОЙ ЗЕМЛЕ.
— ФЕРМЕР ТОЖЕ ЖИВЕТ НА СВОЕЙ ФЕРМЕ ВМЕСТЕ СО СКОТОМ. ВЫ — МОЙ СКОТ.
— МЫ ЕДИНСТВЕННЫЕ НА ВСЕЙ ЗЕМЛЕ ВИДЫ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ, У КОТОРЫХ ЕСТЬ РАЗУМ.
— ВАМ ТОЛЬКО КАЖЕТСЯ, БУДТО ВЫ МНОГО ЗНАЕТЕ. А НА САМОМ ДЕЛЕ ВЫ ЗНАЕТЕ ОЧЕНЬ МАЛО.
— МЫ ДОЛЖНЫ СОТРУДНИЧАТЬ ДРУГ С ДРУГОМ, — упрямо гнул свое Флайт.
— ПО СРАВНЕНИЮ СО МНОЙ ВЫ НИЗШИЕ СУЩЕСТВА.
— МЫ МОЖЕМ МНОГОМУ НАУЧИТЬСЯ ДРУГ У ДРУГА.
— У ТАКИХ, КАК ВЫ, МНЕ НЕЧЕМУ УЧИТЬСЯ.
— ВОЗМОЖНО, МЫ УМНЕЕ, ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ.
— ВЫ СМЕРТНЫ. РАЗВЕ НЕ ТАК?
— ТАК.
— ДЛЯ МЕНЯ ВАШИ ЖИЗНИ ЗНАЧАТ НЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДЛЯ ВАС ЖИЗНЬ БАБОЧКИ‑ОДНОДНЕВКИ.
— ЕСЛИ ВЫ ТАК СЧИТАЕТЕ, ТО ЗАЧЕМ ЖЕ ВАМ НАДО, ЧТОБЫ Я О ВАС НАПИСАЛ?
— МНЕ ПРОСТО ЗАНЯТНО, ЧТО ОДИН ИЗ ВАС СМОГ ВЫЧИСЛИТЬ МОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ. ЭТО ВСЕ РАВНО ЧТО ДЕТЕНЫШ ОБЕЗЬЯНЫ, КОТОРЫЙ СУМЕЛ НАУЧИТЬСЯ СЛОЖНОМУ ТРЮКУ.
— Я НЕ СЧИТАЮ, ЧТО ПО СРАВНЕНИЮ С ВАМИ МЫ НИЗШИЕ, — храбро настучал Флайт.
— ВЫ СКОТ.
— НА МОИ ВЗГЛЯД, ВЫ ХОТИТЕ, ЧТОБЫ О ВАС НАПИСАЛИ, ПОТОМУ ЧТО ВЫ ПЕРЕНЯЛИ ОТ ЛЮДЕЙ ТЩЕСЛАВИЕ.
— ОШИБАЕТЕСЬ.
— Я ПОЛАГАЮ, ВЫ НЕ БЫЛИ РАЗУМНЫМ СУЩЕСТВОМ, ПОКА НЕ НАЧАЛИ ПИТАТЬСЯ РАЗУМНЫМИ СУЩЕСТВАМИ — ЛЮДЬМИ.
— РАЗОЧАРОВАН ВАШИМ НЕВЕЖЕСТВОМ.
Тимоти продолжал играть на его самолюбии:
— Я СЧИТАЮ, ЧТО ВСЕ ВАШИ ЗНАНИЯ, ВСЕ, ЧТО ЕСТЬ В ВАШЕЙ ПАМЯТИ, И ВЕСЬ ВАШ РАЗУМ ВЫ ВЗЯЛИ ОТ ТЕХ ЛЮДЕЙ, ЧТО СТАЛИ ВАШИМИ ЖЕРТВАМИ, ВСЕЙ ВАШЕЙ ЭВОЛЮЦИЕЙ ВЫ ОБЯЗАНЫ НАМ, ЛЮДЯМ.
Оно не ответило.
Тимоти стер все, что было на экране, и продолжал печатать дальше:
— ПО СВОЕЙ СТРУКТУРЕ ВАШЕ СОЗНАНИЕ ОЧЕНЬ НАПОМИНАЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ — ЭГО, СУПЕРЭГО И ТАК ДАЛЕЕ.
— СКОТЫ, — ответило оно.
Экран мигнул.
— СВИНЬИ, — сообщило оно.
Снова мигнул.
— ПРЕСМЫКАЮЩИЕСЯ, — продолжало оно дальше.
Еще одно мигание экрана.
— ВЫ МНЕ НАДОЕЛИ, — передало оно.
И все экраны разом погасли.
Тимоти откинулся на спинку кресла и вздохнул.
— Отлично исполнено, доктор Флайт, — сказал шериф Хэммонд.
— Какая самонадеянность! — проговорил Тимоти.
— Такое впору самому Господу Богу, — сказала доктор Пэйдж. — И оно ведь и в самом деле так думает! Будто оно‑то и есть Бог.
— В каком‑то смысле это ведь так и есть, — сказала Лиза.
— Да, — согласился Тал Уитмен. — Каковы бы ни были его цели и намерения, оно вполне могло бы быть Богом. Ведь оно же могущественно поистине как Бог, верно?
— Или как Дьявол, — ответила Лиза.

* * *

Ночь уходила, и мрак на улице стал понемногу отступать. Наверху, выше уличных фонарей, выше тумана, на самом краю неба прорезалась первая светлая предрассветная полоска.
Сара была очень обеспокоена тем, что доктор Флайт так отчаянно дразнил это изменчивое существо, бил по его самолюбию. Сара опасалась, что оно могло разозлиться и не сдержать теперь своего слова, тогда ни на какой выигрыш времени рассчитывать им уже не приходилось.
От передвижной лаборатории до гостиницы «На горе» было очень близко, но, пока они шли, Сара каждый момент ожидала, что из тумана выскочит какой‑нибудь чудовищный фантом и бросится на них. Только бы оно на них не напало! Только не сейчас! Не сейчас, когда наконец‑то перед ними забрезжила слабая надежда.
Вокруг все еще стоял густой туман, лежали черные тени, и из этой темноты со всех сторон неслись к ним странные животные звуки и зловещие завывания, подобных которым Сара не слышала никогда в жизни. Оно продолжало жить и действовать, принимая все новые и новые формы. Чудовищный вопль, раздавшийся совсем рядом, заставил всех вздрогнуть и мгновенно прижаться друг к другу.
Однако никто на них не напал.
Не считая подобных звуков, на улице царила полная неподвижность. Не было даже самого слабенького ветерка, и влажная мгла висела в воздухе без движения.
Никакие сюрпризы не поджидали их и внутри гостиницы.
Сара села за стол, выполнявший роль оперативного центра, и набрала номер базы бригады гражданской обороны в Дагвэе, штат Юта.
Дженни, Брайс и все остальные стояли вокруг нее и слушали.
Поскольку в Сноуфилде сохранялось критическое положение, то в штаб‑квартире на базе в Дагвэе сидел не просто дежурный сержант, как это было по ночам в обычное время. Сегодня у телефона дежурил капитал Дэниел Терш, врач из военно‑медицинской службы, специалист по борьбе с эпидемическими заболеваниями и третий человек в служебной иерархии БГО. Он был готов оказать любую необходимую помощь, дать нужный совет, организовать, если понадобится, практическую поддержку.
Сара рассказала ему об их самых последних открытиях — о результатах микроскопического анализа тканей перевоплощающейся протоплазмы, о том, что показали химические и минеральные исследования, — и Терш был поражен, хотя в общем‑то все это лежало за пределами его непосредственной специализации.
— Петролатум? — перебил он в одном месте рассказ Сары, удивленный ее словами.
— Аморфные ткани напоминают петролатум только в том смысле, что в них тоже существует очень широкий набор углеводородов, причем их содержание необыкновенно высокое. Но, конечно, аморфные ткани гораздо сложнее, чем петролатум.
В своем рассказе Сара особенный упор сделала именно на это открытие: она рассчитывала на то, что побудит таким образом Терша обязательно рассказать об этом другим работающим в Дагвэе ученым и специалистам. Если кто‑нибудь из генетиков или биохимиков задумается над ее сообщением, а потом сопоставит его с перечнем тех материалов, которые она собиралась попросить прислать ей, то он почти наверняка поймет, в чем заключается ее план. А если кто‑нибудь в отделе бактериологической защиты БГО поймет это, то необходимое оружие ей приготовят еще там, на базе, прежде чем отправлять все, что она затребует, в Сноуфилд. В таком случае ей не придется заниматься долгой и опасной процедурой изготовления этого оружия здесь, под самым носом у следящей за всем, что они делают, протоплазмы.
Она не могла прямо сказать Тершу, что ей было нужно, потому что вековечный враг наверняка подслушивал их разговор. На линии все время слышалось странное слабое шипение...
Наконец она заговорила о том, что им необходимо дополнительное лабораторное оборудование.
— Большую часть того, что нам нужно, можно будет позаимствовать прямо здесь, в Северной Калифорнии, в лабораториях университетов и фирм, — сказала она Тершу. — От вас мне нужно, чтобы вы, во‑первых, отдали все необходимые распоряжения о подготовке этого оборудования и о том, чтобы оно было доставлено сюда как можно скорее, а во‑вторых, чтобы вы использовали для его доставки возможности военных.
— Что вам нужно? — спросил Терш. — Называйте, я запишу, часов через пять‑шесть все это будет у вас.
Она продиктовала ему целый список фактически не нужного ей оборудования, и в заключение этого перечня добавила:
— И еще, пожалуйста, пришлите мне как можно больше того маленького чуда, которое есть у доктора Шакрабарти. Только четвертого поколения. Да, и еще два‑три опрыскивателя, работающих от сжатого воздуха.
— Кто такой Шакрабарти? — спросил удивленный Терш.
— Вы его не знаете.
— А маленькое чудо? Это что такое?
— Запишите просто: Шакрабарти, четвертое поколение. — Она продиктовала ему имя по буквам.
— Понятия не имею, что это такое, — сказал он.
«Вот и хорошо, — с облегчением подумала Сара. — Отлично».
Если бы Терш знал, что такое «маленькое чудо» доктора Ананды Шакрабартн, он мог выпалить что‑то прежде, чем ей удалось бы его остановить. И тогда вековечный враг был бы предупрежден.
— Это не из вашей области, — ответила она. — Так что ни имя, ни прибор и не должны быть вам знакомы. — Теперь она говорила быстро, стараясь как можно скорее и естественнее уйти от этой темы. — Мне сейчас некогда все это объяснять, доктор Терш. В ОБЗ поймут, что мне нужно. Пошли дальше. Главное, чтобы все это было доставлено быстрее. Доктор Флайт хочет провести дополнительные исследования этого существа, и ему необходимо в самое ближайшее время получить все, что я перечислила. Вы сказали, подготовка займет часов пять‑шесть?
— Думаю, в этот срок мы уложимся, — ответил Терш. — Как нам организовать доставку?
Сара посмотрела на Брайса. Он, конечно, не захочет снова рисковать своими людьми только для того, чтобы доставить в городок какой‑то груз. Поэтому она задала капитану Тершу встречный вопрос:
— А можно было бы доставить все это армейским вертолетом?
— Конечно. Сделаем.
— Только предупредите нилота, чтобы он не пытался здесь сесть. Оно может решить, что мы собираемся удрать. А если оно заподозрит возможность побега, то в тот самый момент, как вертолет коснется земли, оно нападет и убьет и экипаж, и всех нас. Поэтому пусть они просто зависнут и опустят контейнер на тросе.
— Возможно, понадобится довольно большой контейнер, — сказал Терш.
— Я уверена, что они смогут его как‑нибудь опустить, — ответила Сара.
— Ну что ж... хорошо. Сейчас я всем этим займусь. Удачи вам.
— Спасибо, — ответила Сара. — Удача нам бы не помешала.
Она повесила трубку.
— Теперь эти пять‑шесть часов будут так долго тянуться, — проговорила Дженни.
— Да, целую вечность, — согласилась Сара.
Всем явно очень хотелось узнать, что же она задумала, но они понимали: обсуждать вслух ее план нельзя. И тем не менее во всеобщем молчании Сара уловила нотку вспыхнувшего оптимизма.
«Не слишком‑то надейтесь», — обеспокоенно подумала она.
Вполне может статься, что ее исходные предположения неверны. А возможно, и план в целом недостаточно продуман. Положа руку на сердце, было гораздо больше оснований ожидать неудачи, а не успеха. Если же план провалится, то перевоплощающаяся протоплазма поймет, что они замышляли, и тогда уничтожит их каким‑нибудь особенно жестоким образом.
На улице уже светало.
Туман потерял свое бледное ночное сияние. Теперь он был белый‑белый и весь сверкал и искрился под лучами восходящего утреннего солнца.

39
Видение

Флетчер Кейл проснулся рано. Как раз вовремя для того, чтобы увидеть самое начало рассвета.
Лес в основном был все еще погружен в темноту. Слабый дневной свет пробивался вниз лишь отдельными лучами, там, где им удавалось пронзить насквозь толстый зеленый полог, который образовали, плотно переплетаясь друг с другом, густые ветки и кроны гигантских деревьев. Туман еще больше приглушал эти лучи и рассеивал их, и в результате в лесу пока почти ничего не было видно.
Всю ночь Кейл провел в «джипе»‑фургоне, принадлежавшем Джейку Джонсону. Сейчас он выбрался из машины и стоял рядом с ней, настороженно вслушиваясь в звуки леса: нет ли среди них шума приближающейся погони?
Накануне поздно вечером, уже после одиннадцати часов, когда Кейл направлялся в секретное убежище Джейка Джонсона, он свернул с шоссе, ведущего к Маунт‑Ларсон, на пожарную просеку, что шла к диким заснеженным северным склонам Снежной горы, — и почти сразу же с ходу вляпался в беду. Не дальше чем футов через двадцать от того места, где он повернул на проселок, фары машины выхватили стоявшие с обеих сторон дороги щиты‑предупреждения. Большими красными буквами по белому фону на них было написано: «КАРАНТИН». Кейл ехал слишком быстро и потому не сразу остановился. Он проскочил поворот и очутился прямо перед полицейским заградительным постом: полицейская машина стояла поперек дороги и при виде «джипа» Кейла из нее начали выбираться двое полицейских.
Он вспомнил, что слышал по радио что‑то насчет того, что вокруг Сноуфилда установлена карантинная зона, но он тогда решил, что эта зона установлена только с противоположной стороны горы. Кейл резко нажал на тормоза, кляня себя за то, что, по своему обыкновению, пропустил тогда это предупреждение мимо ушей.
Но ведь полиция наверняка разослала уже сообщение о его побеге, присовокупив к нему и его фотографию. Эти двое, конечно же, опознают его, и меньше чем через час он снова будет в тюрьме.
Ему оставалось надеяться только на внезапность. Они явно не ожидают никакого подвоха. Обычный пост при въезде в зону карантина: легкая работенка, на которой всегда размагничиваются.
Автомат ХК‑91 лежал на сиденье рядом с Кейлом, лишь слегка прикрытый сверху пледом. Кейл схватил его, выскочил из «джипа» и открыл огонь по полицейским. Автомат послушно застучал, и две фигуры, казавшиеся размытыми в опустившемся уже тумане, задергались в коротком, беспорядочном танце смерти.
Кейл перекатил тела в канаву, убрал с дороги полицейскую машину и проехал на «джипе» через пост. Потом вернулся и поставил полицейскую машину поперек дороги, так, как она стояла раньше, чтобы те, кто обнаружит тела, не подумали, что убийца полицейских отправился в сторону гор.
Он проехал еще три мили в гору по разбитой просеке и там свернул на еще более скверную, поросшую высокой травой и кустарником проселочную дорогу. Эта дорога закончилась примерно через милю. Тут Кейл загнал «джип» в густые заросли и выбрался из машины.
Помимо автомата ХК‑91 у него была еще с собой целая сумка другого оружия, которое он забрал из дома Джонсона, а по семи застегнутым на молнии карманам охотничьей куртки были рассованы прихваченные там же шестьдесят три тысячи четыреста сорок долларов. Еще он захватил с собой электрический фонарь, больше ему ничего не было нужно: тех припасов, что хранились в известковых пещерах на участке Джонсона, было более чем достаточно.
Последнюю четверть мили надо было преодолевать пешком, и он собирался сделать это сразу же, но очень быстро убедился, что в погруженном в туман ночном лесу даже с электрическим фонарем ориентироваться было невозможно. Он бы почти наверняка заблудился. А заблудившись один раз в этой дикой местности, можно начать ходить по кругу и так кружить до бесконечности буквально в нескольких десятках метров от нужного места, даже не подозревая, что спасение совсем рядом. Вот почему, пройдя тогда всего несколько шагов, Кейл вернулся назад к «джипу» и решил дожидаться рассвета в машине.
Даже если бы кто‑то еще ночью обнаружил трупы убитых, и даже если бы полиция пришла к выводу, что убийца скрылся в горах, они бы все равно не начали облаву, пока не рассветет. А к тому времени, когда полиция сможет утром сюда добраться, он уже давным‑давно будет в пещере.
Спать он улегся на переднем сиденье «джипа». Конечно, это не первоклассная гостиница, но все же намного удобнее и лучше, чем в тюрьме.
И вот теперь он стоял рядом с машиной в первых лучах утреннего солнца и прислушивался, не приближается ли откуда‑нибудь облава. Но ничего подозрительного не было слышно. Честно говоря, он и не ожидал что‑либо услышать. Сгнить в тюрьме — это не его судьба. Ему на роду написано золотое будущее. В этом он был уверен.
Он потянулся, громко зевнул, подошел к толстой сосне и отлил.
Полчаса спустя, когда уже достаточно рассвело и в лесу стало светлее, он обнаружил ту тропинку, которую не смог отыскать накануне ночью. Увидел он и еще кое‑что, чего тоже не заметил с вечера, в темноте: кусты вокруг были очень сильно помяты и исхожены. Кто‑то здесь бродил совсем недавно, и, по‑видимому, не один человек.
Он осторожно двинулся по тропинке вперед, держа в правой руке ХК‑91, готовый всадить очередь в любого, кто попытался бы напасть на него.
Меньше чем через полчаса он вышел из леса на небольшую поляну, окружавшую бревенчатый дом, — и понял, почему те кусты и тропинка, по которой он поднимался, были так истоптаны. Около дома, выстроившись в ряд, стояли мотоциклы. Восемь больших «харлеев», и на каждом из них ярко выделялась надпись: «Хромированные дьяволы».
Ублюдки этого Джина Терра. Но не все. Судя по количеству мотоциклов, здесь сейчас было примерно только полбанды.
Кейл присел на корточки возле выходящего на поверхность известняка и принялся изучающе разглядывать дом, еще плохо видный из‑за тумана. Снаружи вокруг дома никого не было. Он порылся в сумке, стараясь не шуметь, извлек оттуда свежий магазин и вставил его в автомат.
Но каким образом Терр и его подонки оказались здесь? По горам на мотоцикле — это тяжелейший и страшно опасный кросс, способный вымотать все нервы. Хотя, с другой стороны, эти чокнутые только опасностью и живут.
Но что, черт возьми, они здесь делают? Как они отыскали этот дом и зачем сюда забрались?
Кейл внимательно прислушивался, стараясь по донесшемуся голосу или другим каким‑нибудь звукам определить, где находятся сейчас мотоциклисты и чем они занимаются. И вдруг его поразило, что вокруг нет вообще никаких внуков. Ни пения птиц. Ни шуршания насекомых. Ни голосов животных. Абсолютно ничего. Эта тишина была странной и страшной.
Вдруг позади себя, в кустах, он услышал какой‑то треск и хруст. Негромкий. Однако в окружавшей его противоестественной тишине звук этот был подобен грохоту орудия.
Перед тем как раздался этот треск, Кейл стоял на коленях. С кошачьей быстротой он упал на бок, перекатился на спину и выставил перед собой автомат.
Он был готов открыть огонь. Но к тому, что открылось его глазам, он оказался совершенно не готов. Футах в двадцати пяти позади него, с широкой улыбкой на лице, из‑за деревьев и из тумана прямо на него шел Джейк Джонсон. Голый. В чем мама родила.
Снова послышался шорох и треск. На этот раз слева от Джонсона, где‑то за деревьями.
Кейл краем глаза уловил там какое‑то движение и повернул голову в ту сторону, одновременно направив туда же и автомат.
Там из леса, из дымки тумана выходил еще кто‑то, и высокая трава била его по голым ногам. Этот человек был тоже совершенно обнажен. И тоже широко улыбался.
Но это было еще не самое худшее. Хуже всего то, что и второй человек тоже оказался Джейком Джонсоном.
Удивленный и сбитый с толку, Кейл встревоженно переводил взгляд с одного на другого. Оба Джонсона были идеально похожи друг на друга, как братья‑близнецы.
Но Джейк ведь был единственным ребенком в их семье, разве не так? Кейлу никогда не доводилось слышать о том, чтобы у Джонсона был брат‑близнец.
Откуда‑то из тени, из‑под разлапистых веток огромной ели возникла третья фигура. И это тоже был Джейк Джонсон.
У Кейла перехватило дыхание.
Если еще и могла существовать какая‑то ничтожная вероятность того, что Джонсон был одним из братьев‑двойняшек, то уж тройняшек в той семье быть никак не могло.
Что‑то во всем происходившем было не так, страшно, жутко не так. Кейл вдруг по‑настоящему испугался. Даже не этих невероятных тройняшек. Все, что его окружало, вдруг стало казаться Кейлу каким‑то зловещим: и лес, и туман, и размытые очертания каменистого склона горы...
Три близнеца медленно поднимались по склону, на котором, распластавшись на спине, лежал Кейл. Они сходились к нему одновременно с разных сторон. У всех троих были странные глаза и жестокие рты.
Кейл вскочил на ноги, сердце у него колотилось так, что казалось, оно вот‑вот выпрыгнет из груди:
— Стоять! Стоять всем на месте!
Однако они не остановились, даже несмотря на то, что Кейл направил на них автомат, переводя его с одной фигуры на другую.
— Кто вы такие? Что вам нужно? Что происходит? — требовательно окрикнул их Кейл.
Они не ответили. Только продолжали приближаться. Как зомби.
Он схватил сумку, в которой лежало оружие, и торопливо, неуклюже стал пятиться от этого кошмарного трио.
Но нет. Теперь это было уже не трио. Квартет. Ниже по склону откуда‑то из‑за деревьев появился четвертый Джейк Джонсон, такой же абсолютно голый, как и трое первых.
Теперь страх Кейла в любой миг готов был обернуться паникой.
Вся четверка сходилась по направлению к Кейлу, почти не издавая при этом ни звука, одни только листья шуршали у них под ногами, больше ничего не было слышно. Они не обращали никакого внимания ни на острые камни, ни на сухие ветки и стебли, которые, несомненно, должны были ранить их ноги. Один из них принялся вдруг жадно облизываться. Все остальные тут же стали делать то же самое.
Кейл внезапно ощутил прошедшую по всему телу волну ледяного ужаса и подумал, не сходит ли он с ума. Но мысль об этом мелькнула у него и тут же исчезла. Не ведавший, что такое сомнения, Кейл не умел подолгу удерживать в голове подобные мысли.
Он бросил сумку, схватился за автомат обеими руками и открыл огонь, поводя стволом вправо‑влево. Пули попадали в цель. Он это видел. Видел, как пули разрывали тела этих четырех фигур, как там, где они ударяли, мгновенно раскрывались большие рваные раны. Но крови не было. И раны исчезали почти с такой же быстротой, как появлялись: они затягивались без следа за считанные мгновения.
Четыре человеческие фигуры приближались к нему.
Но это были не люди. Нет. Что‑то другое.
Галлюцинация? Много лет назад, еще в последних классах школы, Кейл много баловался наркотиками. Теперь он вспомнил, что видения и галлюцинации могут преследовать человека спустя многие месяцы и даже годы после того, как он перестал употреблять ЛСД. До сих пор никакие видения его самого не преследовали, но ему приходилось слышать, что подобное бывает. Может быть, сейчас именно это и происходило? Галлюцинация? Быть может.
А с другой стороны... тела всех четверых блестели, как будто утренний туман конденсировался у них на голой коже. Когда у тебя галлюцинации, такого рода подробностей обычно не различаешь. И вообще все, что тут сейчас происходило, слишком сильно отличалось от всего, что доводилось ему испытывать под влиянием наркотиков.
Продолжая по‑прежнему широко улыбаться, один из близнецов‑призраков поднял руку и вытянул ее, показывая в сторону Кейла. Это было невероятно, но с протянутой руки начала вдруг отслаиваться, отваливаться плоть: с пальцев, с ладони. При этом она не падала вниз, а бескровно перетекала в руку, наподобие того, как оплавляется от пламени и течет воск. И через какое‑то время запястье стало заметно толще, а от кисти остались только кости, чистые белые кости. Один из этих костлявых пальцев указывал прямо на Кейла.
Указывал гневно, обвиняюще и осуждающе.
Голова у Кейла пошла кругом.
Три других близнеца претерпели еще более кошмарные изменения. У одного исчезли с половины лица все мягкие ткани и теперь были видны лицевая кость и часть челюсти с рядом зубов, а глаз, лишившись век и всего мягкого своего обрамления, влажно сверкал из известково‑белой глазницы. У другого исчезла часть наружных тканей торса и в образовавшееся «окно» были хорошо видны ребра и пульсирующие внутри темные и влажные органы. У третьего одна нога была нормальная, а от другой оставались только кости и сухожилия.
Они подходили к Кейлу все ближе и ближе, и один из них произнес: «Детоубийца!»
Кейл вскрикнул, выронил автомат и бросился бежать. Но почти сразу же остановился: он увидел, как из‑за дома появились и направились к нему еще два двойника Джонсона. Бежать было некуда. Разве что только прямо к известняковому выходу камней, что находился на склоне немного выше дома. Сопя и тяжело дыша, Кейл устремился прямо туда, добежал до кустов и, подвывая, как собака, рванулся через них напролом ко входу в пещеру, оглянулся на ходу, увидел, что вся шестерка продолжает его преследовать, и устремился прямо в пещеру, в темноту, жалея, что не успел прихватить с собой фонарь. Он нащупал рукой стену и, все время касаясь ее, двинулся на ощупь вглубь, стараясь припомнить схему пещеры. Он помнил, что вначале тут должен быть более или менее длинный туннель, заканчивающийся несколькими ответвлениями, — и тут он внезапно осознал, что это может оказаться вовсе не спасительным укрытием, а, напротив, ловушкой. Да, теперь уже он был в этом твердо уверен — ловушкой. Они с самого начала и хотели загнать его сюда. Он оглянулся, увидел сзади, у входа в пещеру, две полуразложившиеся фигуры, завыл и устремился вперед, дальше вперед, в кромешную черноту, потому что больше бежать было просто некуда, даже если впереди его и ждала западня. Обдирая руку о корявую поверхность камня, он снова рванулся вперед, оступился, закрутился на месте, ловя равновесие, добрался все‑таки до последней, изломанной части туннеля, а потом и до двери, вскочил внутрь и с грохотом захлопнул дверь за собой, понимая, что она все равно не остановит преследователей, и только тут увидел в глубине пещеры свет и пошел на него мимо сложенных вдоль стен припасов, двигаясь, словно в тумане, от овладевшего им ужаса.
Свет исходил от переносной газовой лампы.
Кейл вошел в третью камеру пещеры.
Здесь, в бледно‑серебристом свечении, он увидел нечто такое, отчего застыл на месте как вкопанный. Оно поднялось в эту часть пещеры из подземной реки, проникнув через щели и трещины в полу и через то отверстие, возле которого Джейк Джонсон установил когда‑то ручной насос для воды. Оно шевелилось, извивалось, корчилось. Оно двигалось, пульсировало, переливалось. Темная бесформенная плоть с кроваво‑красными вкраплениями.
Вот из нее стали вырастать крылья. Но тут же растаяли и исчезли.
В воздухе чувствовался запах серы, не сильный, но неприятный.
Вдруг по всей поверхности этой плоти, поднимавшейся в высоту больше чем на семь футов, раскрылись глаза. И все они уставились на Кейла.
Он отпрянул и прижался спиной к стене, вжимаясь в камень так, словно это было последнее, что еще соединяло его с миром реальности, последняя возможность ухватиться за что‑то, перед тем как окончательно провалиться в мир безумия.
Некоторые из этих глаз были человеческими. Некоторые — чьими‑то еще. Все они уставились на него, посмотрели — потом закрылись и исчезли.
Там, где только что ничего не было, вдруг стали раскрываться рты. Появились зубы. Клыки. Из‑за черных губ высунулись раздвоенные языки. Из других ртов появились похожие на червей щупальца, покачались в разные стороны в воздухе и пропали, вобравшись назад. Спустя какое‑то время и рты — как до них крылья и глаза — тоже растворились в бесформенной плоти.
На полу сидел какой‑то человек. Он сидел в нескольких футах от той пульсирующей массы, что проникла в пещеру снизу, из подземной реки, — сидел так, что свет от лампы выхватывал из полумрака только его силуэт, а лицо оставалось в тени.
Увидев, что Кейл наконец заметил его, человек слегка наклонился вперед, так, чтобы свет попал ему на лицо. Он был не меньше шести футов четырех дюймов ростом, а возможно, и немного повыше, с длинными вьющимися волосами и бородой. Вокруг головы у него был повязан поясок. В одном ухе болталась золотая серьга. Он улыбнулся очень странной улыбкой, подобной улыбки Кейлу никогда еще не доводилось видеть, и слегка приподнял руку в приветственном жесте, на ладони у него оказалась татуировка: глаз, раскрашенный в красный и желтый цвета.
Это был Джин Терр.

40
Биологическая война

Армейский вертолет появился через три с половиной часа после того, как состоялся разговор Сары с Дэниелем Тершем. Вертолет прилетел на два часа раньше, чем ей было обещано. Значит, отправляли его не из Дагвэя, а с одной из баз в самой Калифорнии, и те коллеги Сары из ОБЗ, которые снаряжали вертолет, по‑видимому, вычислили суть ее замысла. Они несомненно поняли, что львиная доля заказанного Сарой оборудования на самом‑то деле была ей не нужна, и потому собрали и погрузили в вертолет только то, что ей было действительно необходимо для военных действий против вековечного врага. В противном случае им бы не удалось уложиться в столь короткий срок.
Господи, только бы они верно все поняли, подумала Сара. Только бы прислали то, что надо. То, что действительно надо.
Это был большой, в пятнах маскировочной окраски, вертолет с двумя огромными винтами. Он завис в шестидесяти‑семидесяти футах над Скайлайн‑роуд, и его быстро вращающиеся лопасти гнали мощным потоком утренний воздух к земле, разгоняя последние остатки ночного тумана. Шум его двигателей грохотом разносился по всему городку.
На одном из бортов вертолета сдвинулась с места и скользнула вперед дверь, и из грузового отсека высунулся человек, разглядывавший что‑то на земле. Он даже не пытался окликнуть стоявших внизу, потому что из‑за рева моторов и свиста винтов расслышать его все равно было бы невозможно. Вместо этого он что‑то показывал рукой, но смысла его сигналов те, кто находился внизу, понять никак не могли.
Наконец Сара сообразила: экипаж просит показать куда сгружать доставленное. Жестами она подозвала к себе всех, кто был на земле, и расставила их широким кругом посередине улицы, ярдах в двух друг от друга. Получился круг диаметром футов двенадцать‑пятнадцать.
Из вертолета вытолкнули обернутый в брезент тюк объемом немного больше взрослого человека. Тюк был закреплен на тросе, шедшем от электрической лебедки. Вначале его опускали медленно, потом еще медленнее и еще, и в конце концов тюк опустился на мостовую в самом центре круга настолько мягко, как будто сгружали не оборудование, а свежие яйца.
Не успел еще тюк коснуться мостовой, как Брайс первым бросился к нему. Он нашел крепежный замок и отсоединил трос. В этот момент к тюку подошли Сара и все остальные.
Вертолет вобрал в себя трос, а потом двинулся вниз, в сторону долины, постепенно набирая высоту и уходя все дальше и дальше из опасной зоны.
Сара присела возле тюка на корточки к принялась развязывать нейлоновый канат, пропущенный через специальные отверстия в брезенте. Она действовала с лихорадочной быстротой, и уже несколько мгновений спустя тюк был распакован.
Внутри оказались две голубые канистры, на которых трафаретом были нанесены какие‑то слова и цифры. Увидев их, Сара с облегчением вздохнула. Ее поняли правильно. Здесь же лежали еще и три аэрозольных баллона, по размеру и внешнему виду похожие на те опрыскиватели, которыми пользуются для уничтожения вредных насекомых и сорняков в садах или на лужайках перед домом, но, в отличие от опрыскивателей, эти баллоны приводились в действие не ручным насосом, а сжатым воздухом. Каждый из них был снабжен ремнями, чтобы баллон можно было носить за спиной как ранец. Гибкий резиновый шланг, четырехфутовый металлический удлинитель и рассчитанный на высокое давление наконечник позволяли посылать струю на двенадцать‑четырнадцать футов, не слишком приближаясь к тому, что подвергалось опрыскиванию.
Сара подняла один из этих баллонов. Он оказался тяжелым, уже заполненным той же жидкостью, что находилась и в двух голубых запасных канистрах.
Вертолет растаял в небе, скрывшись в западном направлении, и тут Лиза спросила:
— Сара, неужели вот это — все, о чем вы просили?
— Здесь все, что нам нужно, — уклончиво ответила Сара.
Она нервно огляделась по сторонам — не выскакивает ли откуда‑нибудь на них вековечный враг, — но того пока не было видно.
— Брайс, Тал, — сказала она, — если бы вы взяли два этих баллона...
Шериф и его помощник подняли каждый по баллону, надели на себя ремни, затянули нагрудные лямки, подвигали плечами, чтобы баллоны удобнее сидели на спине.
И тот и другой без лишних пояснений сразу же поняли, что в баллонах какое‑то оружие, которое, быть может, позволит им покончить с чудовищем. Сара сознавала, что оба они должны были сгорать от любопытства, и на нее произвело большое впечатление, что ни тот ни другой не задавали никаких вопросов.
Третий баллон она собиралась взять сама, но он оказался гораздо тяжелее, чем ей сперва показалось. Поднять и протащить его она бы еще смогла, но быстро двигаться с ним за спиной, поворачиваться, приседать, уклоняться она явно была бы не в состоянии. Между тем от ловкости и быстроты действий будет сейчас зависеть, останутся они в живых или нет.
Надо было отдать кому‑то третий баллон, но кому? Не Лизе: она была не крупнее самой Сары и не сильнее ее. Не Флайту: еще накануне вечером он жаловался на свой артрит и вообще производил впечатление человека тщедушного. Оставалась только Дженни. Она была всего на три‑четыре дюйма выше Сары и фунтов на пятнадцать‑двадцать тяжелее ее, но физически в отличной форме. Она‑то уж, наверное, справится с этим распылителем.
Флайт вначале было запротестовал, но, попытавшись поднять баллон, сдался.
— Наверное, я старее, чем кажусь себе, — грустно проговорил он.
Дженни и сама придерживалась мнения, что третий баллон надо взять ей. Сара помогла ей надеть и подогнать ремни, и теперь они были готовы к бою.
Но пока вековечного врага не было и следа.
Сара отерла пот со лба.
— Значит, тая: как только оно покажется, начинайте его опрыскивать. Тут же, не теряя ни секунды. Поливайте его как можно больше, пятьтесь от него, если будет такая возможность, старайтесь, чтобы оно посильнее высунулось наружу из укрытия. И непрерывно поливайте, поливайте и поливайте.
— А это что у нас такое — кислота? — спросил Брайс.
— Нет, не кислота, — ответила Сара. — Хотя действие ее будет примерно таким же, как у кислоты. Если, конечно, эта штука вообще на него подействует.
— А если не кислота, то что же это такое? — спросил Тал.
— Особый род микроорганизма. Очень специфический, — ответила Сара.
— Микробы? — спросила Дженни, и глаза ее расширились от удивления.
— Да. В жидкой питательной среде, в которой они могут расти и размножаться.
— То есть мы эту протоплазму чем‑то заразим? — нахмурившись, поинтересовалась Лиза.
— Искренне надеюсь, что да, — ответила Сара.
Вокруг не было никаких признаков движения. Совершенно никаких. И тем не менее в воздухе как будто что‑то присутствовало. Вполне вероятно, что оно их подслушивало. У него же слух, как у кошки. Или как у лисицы. А скорее всего, у него свой собственный, очень чувствительный и ни на что не похожий слух.
— Если нам повезет, то мы его заразим, и заразим очень здорово, — проговорила Сара. — Это, похоже, единственный способ убить его.
Теперь уже их собственные жизни были поставлены на карту: оно узнало, что его перехитрили.
Флайт с сомнением покачал головой:
— Но вековечный враг настолько не похож на нас, он так отличается от человека и животных... те болезни, которые опасны нам, могут оказаться для него абсолютно безвредными.
— Верно, — согласилась Сара. — Но этот микроб — не обычная болезнь. Он вообще не вызывает никакой болезни.
Спускающийся ярусами по склону горы Сноуфилд был неподвижен, и тих, словно изображение на открытке.
Оглядевшись по сторонам, нет ли какого‑либо движения между домами и в самих домах, Сара рассказала им об Ананде Шакрабарти и сделанном им открытии.
В 1972 году корпорация «Дженерал электрик», в которой тогда работал Шакрабарти, обратилась от его имени за получением патента на первый в мире искусственно созданный микроб. Используя очень сложную технологию клеточного синтеза, Шакрабарти создал микроорганизм, который был способен питаться углеводородами, содержащимися в сырой нефти, усваивать эти углеводородные соединения и тем самым видоизменять их.
У микроба Шакрабарти было по меньшей мере одно очевидное качество, делающее его пригодным к промышленному производству и использованию: с его помощью можно было ликвидировать разливы нефти в море. Эта бактерия в самом прямом смысле слова поедала разлившуюся нефть, делая море снова безопасным для живущих в нем растений и организмов.
После целого ряда ожесточенных юридических нападок, последовавших с самых разных сторон, «Дженерал электрик» добилась все‑таки права запатентовать открытие Шакрабарти. В июне 1980 года Верховный суд вынес принципиальной важности решение, постановив, что созданный Шакрабарти микроб — «не творение природы, но результат усилий ученого и потому может быть запатентован».
— Ну да, конечно, — вспомнила Дженни. — Я тогда читала об этом. В то время об этой истории писали все газеты: «Человек соперничает с Богом» и тому подобное.
— Поначалу, — продолжала Сара, — «Дженерал электрик» не собиралась запускать микроб в производство. Он был очень неустойчив и выживал только в тщательно контролируемых лабораторных условиях. Они обратились за патентом просто для того, чтобы выяснить, какие юридические проблемы могут возникнуть в подобном случае, и разрешить эти проблемы прежде, чем эксперименты в области генной инженерии приведут к созданию новых микробов, более устойчивых и с более широким набором полезных качеств. Но после того как Верховный суд вынес такое решение, ученые в течение нескольких лет усовершенствовали микроб и создали такую его разновидность, которая может существовать вне лаборатории от двенадцати до восемнадцати часов. Этот микроб уже продается на рынке под названием «Биосан‑4» и очень успешно используется во всем мире для ликвидации разливов нефти.
— И у вас в баллонах этот препарат? — спросил Брайс.
— Да. «Биосан‑4». В виде раствора, пригодного к распылению.
Городок был похож на кладбище и навевал кладбищенское настроение. Солнце светило вовсю с лазурного неба, но воздух был еще прохладный. Несмотря на стоявшую вокруг противоестественную тишину, внутренний голос говорил Саре, что оно приближается, что оно подслушало их разговоры и сейчас находится где‑то уже очень близко, совсем рядом.
Все остальные испытывали то же самое и с тревогой оглядывались вокруг.
— Помните, что мы обнаружила, когда исследовали ткани этого существа? — спросила Сара.
— Высокое содержание углеводородов, — сказала Дженни.
— Да. Но не только это, не только углеводороды. А еще и высокое содержание вообще всяких углеродистых соединений. Самых разных.
— Вы еще нам тогда сказали, что оно совсем как петролатум, — вспомнил Тал.
— Не как петролатум. Но в некоторых отношениях похоже на него, — ответила Сара. — Это живая ткань. Очень сложная и совсем не похожая на наши ткани, но живая. И с таким необычайно высоким содержанием углерода... В общем, я хочу сказать, что ткани этого существа очень смахивают на дальних родственников петролатума, только они не просто органические, но еще и способные к обмену веществ. Вот поэтому я и надеюсь, что микроб Шакрабарти сможет...
Что‑то приближается к ним.
— И вы надеетесь, что этот раствор съест протоплазму так же, как он съедает нефтяные пятна? — спросила Дженни.
Что‑то... что‑то...
— Да, — нервно ответила Сара. — Я надеюсь, что микроб набросится на углерод и этим разрушит ткани. Или, по крайней мере, нарушит их очень тонкое химическое равновесие в достаточной степени, чтобы...
Все ближе, ближе...
— ...да, чтобы дестабилизировать и весь организм в целом, — закончила Сара, предчувствуя, что приближается нечто ужасное, неизбежное, возможно, фатальное.
— И что, вот это и есть тот наилучший шанс, который у нас имеется? Вы считаете, что это действительно так? — спросил Флайт.
— Я думаю, да.
Где оно? Откуда оно приближается? — думала Сара, оглядывая опустевшие дома, пустынную улицу, неподвижные деревья.
— Мне это представляется почти невероятным, — с сомнением в голосе проговорил Флайт.
— Так оно и есть, — согласилась Сара. — Шанс на успех действительно очень невелик, но другого у нас попросту нет.
Раздался какой‑то шум. Потом послышался какой‑то резкий, дрожащий, свистящий звук, от которого волосы становились дыбом.
Все застыли на месте, ожидая, что будет дальше.
Но городок опять погрузился в пелену тишины.
Яркие лучи утреннего солнца отражались от окон, сверкали, преломляясь, в фигурных стеклах уличных фонарей. Остатки тумана сконденсировались на черных шиферных крышах домов, образовав на них влажную пленку, и поэтому казалось, что крыши за ночь кто‑то отполировал до блеска.
Ничто не двигалось. Ничего не происходило. И шум не повторялся.
— Этот «Биосан»... — По лицу Брайса Хэммонда пробежала тень сомнений. — Надеюсь, для нас самих он безопасен?
— Абсолютно безвреден, — заверила его Сара.
И тут шум повторился. Раздался короткий, словно взрыв, треск. И снова наступила тишина.
— Сейчас что‑то будет, — негромко проговорила Лиза.
«Да поможет нам Бог», — подумала Сара.

* * *

— Сейчас что‑то будет, — негромко проговорила Лиза, и у Брайса в тот же миг возникло точно такое же предчувствие. Его охватило вдруг ощущение нарастающего, обвального ужаса. Воздух стал холоднее и гуще, а в тишине появилось нечто хищное. Действительно ли все это было именно так? Или ему только казалось? Он не знал. Он был твердо уверен только в одном: он в самом деле чувствовал нечто необычное.
Шум опять повторился, но теперь это был не короткий свист, а довольно продолжительный визг. Брайс поморщился. Звук был пронзительный и очень сильный. Какой‑то жужжащий и одновременно завывающий. Как будто прямо у него над ухом выла мощная дрель. Но было совершенно ясно, что этот звук вызван далеко не столь заурядной и безобидной причиной.
Похоже на насекомых. Звук был какой‑то холодный и металлический, именно это и побудило его вспомнить о насекомых. Пчелы. Точно. Усиленное во много раз жужжание пчелиного роя — вот на что был похож этот звук.
— Все, у кого нет опрыскивателей, становитесь в середину, между нами, — проговорил Брайс.
— Да, — поддержал его Тал. — А мы встанем вокруг. Какая‑никакая, а все‑таки защита.
«Чертовски слабая, если этот „Биосан“ не подействует», — подумал Брайс.
Странный звук становился все громче.
Сара, Лиза и доктор Флайт встали, прижавшись друг к другу, а Брайс, Дженни и Тал образовали вокруг них кольцо, встав лицами наружу.
Но вот в небе, около булочной, появилось нечто жуткое. Скользнув над крышами домов, оно на несколько мгновений зависло над Скайлайн‑роуд. Это была оса. Но размером с немецкую овчарку. Этот фантом даже отдаленно не имел ничего общего с любым из насекомых, которые существовали реально на протяжении тех многих миллионов лет, что прожил вековечный враг. Подобная оса, несомненно, могла быть только чудовищным порождением очень злобного и извращенного воображения. Шестифутовые полупрозрачные крылья свирепо колотили по воздуху, переливаясь всеми цветами радуги. На узкой, заостренной противной голове косо торчали черные ячеистые глаза. Каждая из четырех лап заканчивалась клешнями. Белое, покрытое волосами тело, составленное из нескольких сегментов, сзади оканчивалось острым, похожим на гигантскую иглу жалом длиной в добрый фут.
Брайс ощутил, как внутри него словно растет глыба льда.
Зависнув на миг, оса бросилась на них.
Когда оса бросилась на них, Дженни закричала от испуга, но не тронулась с места. Направив прямо на осу наконечник опрыскивателя, она нажала на рычажок, приводивший его в действие. Острая молочного цвета струя вырвалась из шланга примерно на шесть футов.
Оса была сейчас футах в двадцати и быстро приближалась.
Дженни нажала на рычаг до отказа. Струя стала еще тоньше и сильнее, образовав дугу длиной футов в пятнадцать‑шестнадцать.
Брайс тоже выпустил струю из своего распылителя. Две струи «Биосана» скрестились в воздухе, выровнялись и двинулись вместе по направлению к одной и той же цели.
Оса оказалась как раз в их перекрестии. Выпущенные под большим давлением струи ударили по ней, сильно обдав членистое тело и крылья, которые сразу же перестали переливаться всеми цветами.
Насекомое мгновенно остановилось в воздухе, зависло, потом нырнуло, словно провалившись, вниз — как будто потеряло способность держаться на нужной высоте. Снова зависло. Оно теперь уже не нападало, а только злобно смотрело на них налитыми ненавистью глазами.
Дженни ощутила прилив облегчения и надежды.
— Действует! — закричала Лиза.
И тут оса снова бросилась на них.

* * *

Она бросилась на них в тот самый миг, когда Тал уже было подумал, что на этот раз они спасены. Бросилась прямо через облако «Биосана‑4». Теперь она летела медленнее, чем раньше, но все‑таки летела вперед.
— Ложись! — закричал Брайс.
Все быстро присели, и оса пролетела прямо над ними, роняя с лап и с кончика жала капли молочно‑белой жидкости.
Тал вскочил, собираясь пустить ей вслед длинную струю, пока оса была еще в пределах досягаемости.
Она резко повернула назад, нацелившись на него, но, прежде чем он успел выстрелить, оса как‑то неуклюже замахала крыльями, повисла в воздухе, а потом рухнула на мостовую. Она хлопала крыльями и сердито жужжала. Пыталась подняться. Но у нее ничего не получалось, а потом она изменилась.
Она изменилась.
Вместе с другими Тимоти Флайт подошел к осе поближе и следил за тем, как она тает, превращаясь в бесформенную массу протоплазмы. Вот начали формироваться задние лапы собаки. И морда. Судя по этой морде, собака должна была стать доберманом. Начал уже приоткрываться один глаз. Но трансформация так и не завершилась, и очертания собаки исчезли. Тимоти никогда еще не приходилось видеть, чтобы аморфные ткани так дрожали и пульсировали.
— Оно умирает, — проговорила Лиза.
Тимоти пораженно, не отрывая взгляда, следил за конвульсиями этой странной плоти. Теперь это прежде бессмертное создание познало смысл и ужас смерти.
По всей бесформенной массе пошли похожие на гнойнички ранки, из которых начала сочиться жидкость желтоватого цвета. Потом ее охватили сильнейшие судороги. Теперь раны открывались в невероятном количестве: всевозможные язвы, разрывы, лопающиеся пузыри — маленькие, большие, огромные — возникали все чаще и чаще но всей пульсирующей еще поверхности. И наконец весь фантом превратился в безжизненную лужу вонючей жидкой грязи — точь‑в‑точь как тот маленький комочек тканей в чашке Петри.
— О Господи! Получилось! — воскликнул Тимоти, поворачиваясь к Саре.
Щупальца. Целых три. Прямо позади нее.
Они выросли из‑под канализационной решетки, что была футах в пятнадцати позади Сары. Каждое толщиной в руку Тимоти. Они скользили по мостовой прямо к Саре, и их кончики были уже не дальше чем в ярде от нее.
Тимоти закричал, но его предупреждение опоздало.

* * *

Флайт закричал, и Дженни резко обернулась. Оно было уже среди них.
Три щупальца с поразительной быстротой взвились с мостовой, зловеще и жутко рванулись вперед и опустились на Сару. В мгновение ока одно из них охватило Сару за ноги, другое захлестнулось вокруг ее груди, а третье обвило за шею.
«О Боже, как они стремительны, мы же не поспеем за ними!» — подумала Дженни.
Она с ходу направила на них шланг опрыскивателя, проклиная все и вся, нажала на рычаг и принялась безостановочно поливать «Биосаном‑4» и Сару, и щупальца.
К ней присоединились со своими распылителями Брайс и Тал. Но все они, все трое среагировали слишком поздно и слишком медленно.
Глаза Сары широко распахнулись, рот открылся в беззвучном кряже. Ее подняло в воздух и...
Нет! Нет! — умоляла про себя Дженни.
...щупальца принялись раскачивать ее взад‑вперед, словно это была кукла...
Нет!
...а потом голова ее отделилась от тела и упала на мостовую с сухим отвратительным стуком.
Дженни инстинктивно отступила назад, ее чуть не стошнило.
Щупальца вытянулись вверх уже футов на двенадцать. Они извивались, раскачивались во все стороны, но вот на них появилась пена и они тоже покрылись ранами и разрывами — это бактерии разрушали те внутренние связи, что удерживали целостность аморфной ткани. Как и надеялась Сара, «Биосан‑4» действовал на перевоплощающуюся протоплазму почти так же, как серная кислота действует на ткани человека.
Мимо Дженни, прямо по направлению к трем щупальцам, устремился Тал, и она попыталась криком остановить его.
Господи, что он еще задумал?

* * *

Тал промчался прямо по извивающимся теням, которые отбрасывали на землю движущиеся щупальца, моля Бога, чтобы ни одно из них не опустилось на него. Добравшись до решетки канализации, откуда они появились, Тал увидел, что щупальца отделяются от основной массы темной дрожащей протоплазмы, что лежала внизу, в водосточной трубе. Вековечный враг пытался сбросить с себя зараженные ткани прежде, чем находящиеся в них бактерии успеют добраться до основного его тела. Тал сунул наконечник распылителя прямо в решетку и выпустил туда длинную струю «Биосана‑4».
Щупальца окончательно оторвались от материнского тела. Теперь они валялись на мостовой, корчась и извиваясь. А внизу, в водосточной трубе, накопившаяся слизь потекла назад, отделив от себя еще один кусок, который теперь тоже исходил пеной, спазматически дергался и умирал.
Значит, можно ранить и самого Дьявола. Значит, даже и сам Сатана тоже уязвим.
В радостном возбуждении Тал пустил в трубу еще одну длинную струю.
Аморфная масса уползла еще дальше, и теперь ее было уже не видно. Она скрывалась куда‑то в глубокие подземные ходы, несомненно, продолжая по пути отделять от себя все новые и новые части.
Тал отвернулся от решетки и увидел, что отделенные щупальца потеряли свой первоначальный вид и форму: теперь это были всего лишь длинные, спутанные нити гноящихся тканей. В явной агонии они хлестали друг друга и сами себя, на глазах распадаясь и превращаясь в вонючие и безжизненные помои.
Он бросил взгляд на решетку следующего водостока, на молчаливо стоящие дома, на небо, гадая, откуда на них может быть обрушен новый удар.
И вдруг мостовая у него под ногами загрохотала и начала приподниматься. Стоявшего перед ним Флайта бросило на землю, очки его разлетелись вдребезги. Самого Тала сильно толкнуло в сторону, и он с трудом удержал равновесие, едва на наступив на Флайта.
Мостовая снова задрожала и подпрыгнула, теперь уже сильнее, чем в первый раз. Казалось, что под ней прокатываются волны землетрясения. Но это было не землетрясение. Это приближалось оно — на сей раз уже не очередной фантом, не какая‑нибудь частичка, но крупная, значительная часть основного тела, а быть может, и само оно целиком, во всей неимоверной массе, стремилось на поверхность с невообразимой разрушительной силой, восставая, словно преданный бог, и стремясь достойно отомстить тем ненавистным людям, что осмелились сопротивляться ему, переливаясь для этого в колоссальную массу мускулов и пробиваясь, пробиваясь наружу, пока не вспучится и не треснет вся мостовая.
Тала бросило на землю. Он сильно ударился подбородком об асфальт и чуть не потерял сознание. Попытался подняться, чтобы суметь воспользоваться опрыскивателем, когда чудовище выйдет наружу, но ему с трудом удалось только встать на четвереньки. Улица продолжала вовсю ходить ходуном, и он лег на живот, дожидаясь, пока это кончится.
«Вот и смерть пришла», — подумал он.

* * *

Брайс лежал на животе, изо всех сил прижимаясь к мостовой.
Рядом с ним лежала Лиза. Возможно, она кричала, визжала — Брайс все равно не слышал ее, такой вокруг стоял грохот.
Атональная симфония разрушения достигла сейчас в этой части Скайлайн‑роуд крещендо, от которого готовы были лопнуть барабанные перепонки: все вокруг грохотало, трещало, взрывалось, и казалось, что весь мир раскалывается на части. Воздух был наполнен густой пылью, поднявшейся из расширявшихся трещин в мостовой.
Дорожное покрытие с невероятной силой дернулось и словно вывернулось наизнанку, осколки и обломки его взлетели вверх. Большинство из них были размером со щебенку, но были куски величиной и с добрый кулак, а отдельные обломки достигали и еще больших размеров. Скрывавшееся где‑то в глубине белковое создание неудержимо рвалось наверх, и куски бетона весом в пятьдесят, сто и даже двести фунтов подлетали в воздух на пять‑десять футов.
Брайс подтащил Лизу к себе и попытался прикрыть ее. Он чувствовал, как она дрожит всем телом.
Земля под ними приподнялась. Потом рухнула вниз. Снова приподнялась и опустилась. Теперь сверху на них сыпался еще и настоящий каменный дождь. Щебенка и гравий стучали по баллону распылителя, что был у Брайса на спине, больно колотили его по ногам, лупили по голове. Брайс только морщился от боли.
Но где же Дженни?
Он огляделся по сторонам, испытав вдруг непонятный приступ отчаяния.
Вся улица словно вздыбилась, а прямо посередине Скайлайн‑роуд образовалось нечто вроде небольшого горного хребта. Дженни, скорее всего, оказалась по другую сторону этого гребня, лежала где‑нибудь там.
«Она жива, — подумал Брайс. — Она жива. Черт побери, она просто не должна погибнуть!»
Огромный кусок бетона вырвался из основания дороги слева от них и подлетел футов на восемь‑десять вверх. Брайс был уверен, что этот кусок опустится на них, и изо всех сил прижал к себе Лизу, хотя, если бы кусок действительно на них рухнул, ничто не смогло бы их спасти. Но кусок упал на Тимоти Флайта. Он грохнулся прямо ему на ноги, ломая их, пригвождая Флайта к земле, и ученый взвыл от боли с такой силой, что его вопль на мгновение заглушил даже грохот ломающейся мостовой.
А землетрясение продолжалось. Мостовая вздымалась, трещала, рвалась вдоль. Посыпанные щебнем куски рваного бетона поднимались на дыбы и щерились на небо, на утреннее солнце, словно неровные, обломанные зубы.
Еще несколько секунд, подумал Брайс, и оно вырвется наружу и окажется здесь прежде, чем они успеют вскочить на ноги и ответить ему.

* * *

Кусок бетона размером с бейсбольный мяч, подброшенный той вулканической силой, с которой вековечный враг вырывался из водосточных труб, ракетой взлетел к небу и грохнулся на мостовую в каких‑нибудь двух‑трех дюймах от головы Дженни. Отлетевший от него острый осколок больно полоснул ее по щеке так, что у нее появилась кровоточащая полоска.
Затем исходившее снизу могучее давление, взломавшее всю улицу и проложившее по ней целый горный хребет, вдруг исчезло. Мостовая перестала трястись. Перестала ползти вверх.
Стих и адский грохот. Теперь Дженни слышала только свое собственное хриплое, учащенное дыхание.
В нескольких футах от нее стал подниматься на ноги Тал Уитмен.
Дальше, по другую сторону вздыбленной и перепаханной мостовой кто‑то выл в предсмертной агонии, но Дженни не было видно кто.
Она попыталась встать, но в этот момент улицу снова сильно тряхнуло, и Дженни опять грохнулась лицом вниз.
Тал тоже упал, и до нее донеслось, как он громко выругался.
И вдруг мостовая начала быстро обрушиваться куда‑то вниз. Снова раздался грохот, а куски взломанного бетона, наваленные вдоль линии разлома, зашевелились, огромные плиты стали падать куда‑то в пустоту. Этой пустоты почему‑то оказалось слишком много: судя по звукам, глыбы проваливались не в водосточную трубу, а куда‑то в пропасть. Потом с громоподобным грохотом полетел вниз весь кряж, что тянулся вдоль мостовой в месте разлома, и Дженни оказалась вдруг на самом краю обрыва.
Она лежала на животе, приподняв голову, ожидая, что из глубины вот‑вот появится нечто, и с ужасом думала о том, какую же форму примет перевоплощающаяся протоплазма на этот раз.
Но ничего не показывалось. Из провала никто не появился.
Образовавшийся провал был не меньше девяти футов в ширину и пятидесяти в длину. На противоположной его стороне пытались подняться на ноги Брайс и Лиза. Увидев их, Дженни чуть не закричала от радости. Какое счастье, что они живы!
Потом она увидела Тимоти. Ноги его были придавлены массивной глыбой бетона. Но хуже всего было то, что вместе со своей западней он оказался на опасном участке мостовой, который нависал над образовавшимся провалом, а снизу его ничто не поддерживало. В любой момент кусок этот мог обломиться и свалиться в пропасть, увлекая вместе с собой и Флайта.
Дженни осторожно подползла на несколько дюймов вперед и заглянула в провал. Глубина его была не меньше тридцати футов, а местами, возможно, даже и больше: определить точнее ей мешали сгустившиеся тени. Теперь становилось ясно, что вековечный враг появился не из сточных труб ливневой канализации; он поднялся из сейчас разрушенных, а прежде невредимых известняковых пещер, что находились глубоко под тем слоем земли, на котором была выстроена улица.
Но какой же феноменальной силой, какой невообразимой мощью должен был обладать вековечный враг, чтобы взломать не только мостовую, но и лежавшие глубоко под ней природные скалы? И куда он скрылся сейчас?
Внешне казалось, что в провале никого нет, но Дженни понимала, что оно должно быть где‑нибудь там, в глубине, в подземных пустотах, что оно прячется там, укрываясь от новых струй «Биосана», выжидая и прислушиваясь.
Она подняла взгляд вверх и увидела, что Брайс пытается добраться до Флайта.
Резкий и громкий хлопок разорвал воздух. Выступ бетона, на котором лежал Флайт, задвигался. Он мог вот‑вот оторваться и упасть в бездну.
Брайс тоже увидел грозившую опасность. Он стал карабкаться на выступ, стараясь успеть вытащить оттуда Флайта.
«Не успеет», — подумала Дженни.
Но тут мостовая под ней загудела, задрожала, и Дженни поняла, что и сама она лежит в крайне опасном месте. Она начала подниматься. Бетон у нее под ногами треснул с грохотом взорвавшейся бомбы.

41
Люцифер

Тени, лежавшие на стенах пещеры, непрерывно менялись, так же непрерывно менялась и протоплазма. В колеблющемся свете газовой лампы, чем‑то похожем на холодное мерцание луны, это существо напоминало столб густого дыма — бесформенного, клубящегося, кроваво‑красного.
Кейлу очень хотелось бы верить, что это и вправду всего лишь дым, но он понимал, что дело обстоит не столь просто. Эктоплазма. Вот что это, должно быть, такое. Материя потустороннего мира, из которой, как говорят, состоят духи, привидения и демоны.
Кейл никогда раньше не верил в привидения. Идея, что будто бы существует жизнь после смерти, — это духовный костыль для слабых, а не для таких, как Флетчер Кейл. Но теперь...
Джин Терр сидел на полу, не сводя взгляда с видения. В ухе у него блестела золотая сережка.
Кейл стоял, прижавшись спиной к холодной известняковой стене пещеры. У него было такое ощущение, будто его что‑то намертво приклеило к этой стене.
В сыром воздухе все еще висел отвратительный запах серы.
Слева от Кейла, через проход, ведущий из первой камеры этого подземного убежища, вошел человек. Нет, не человек. Это был один из двойников Джейка Джонсона. Тот самый, который назвал его детоубийцей там, снаружи.
Кейл издал короткий стон отчаяния.
Это был демонический двойник, череп которого наполовину лишился мягких тканей. Его единственный влажный глаз, без век и бровей, злобно сверкал на Кейла из глазницы, которую обрамляла голая белая кость. Посмотрев на Кейла, демон повернулся к переливающемуся чудовищу, что было в центре пещеры. Он подошел к этой колонне непрерывно взбалтывающей себя слизи, развел руки в стороны, обнял желатиноподобную плоть — и просто растворился в ней, слившись с ней воедино.
Кейл пораженно смотрел, ничего не понимая.
Вошел еще один Джейк Джонсон. Тот, у которого был как будто содран бок. Все ребра торчали наружу, и было видно, как за ними бьется окровавленное сердце, легкие тоже были открыты, однако внутренние органы почему‑то не выпадали наружу через пустые промежутки между ребрами. Но ведь это же невозможно! Хотя, с другой стороны, это же видение, родившееся где‑то в Аду и поднявшееся сюда прямо из Преисподней, — и лучшее доказательство тому запах серы, всегда сопровождающий Сатану! — так что тут возможно все что угодно.
Вот теперь Кейл поверил.
Если не поверить, то можно было только сойти с ума.
Вошли гуськом остальные четыре двойника Джонсона, взглянули на Кейла, потом по очереди влились в бурлящую, непрерывно движущуюся слизь.
Газовая лампа гудела негромко и ровно, слегка шипя.
Желеобразная плоть пришельца из потустороннего мира начала расправлять жуткие черные крылья.
Шипение лампы свистящим эхом отражалось от каменных стен.
Не успев до конца развернуться, крылья растворились в столбе слизи, из которого они возникли. А вместо них стали появляться лапы, похожие на те, что бывают у насекомых.
Но вот наконец заговорил Джин Терр. Возможно, он был в трансе — хотя в глазах у него горели живые искорки.
— Мы сюда приезжаем — то есть я и некоторые из моих ребят, — наезжаем два‑три раза в год. Понимаешь? Здесь ведь оно что... здесь идеальное место потрахаться, а потом выбросить. Никто ничего не услышит. Никто не увидит. Понимаешь?
Джитер в первый за все время раз оторвал взгляд от чудовища и посмотрел прямо в глаза Кейлу.
— Что значит... потрахаться и выбросить? — спросил Кейл.
— Ну, раз в пару месяцев, иногда чаще, появляется какая‑нибудь крошка, которая тоже хочет стать «Хромированным дьяволом» и готова для этого служить чьей‑нибудь подстилкой, ей даже неважно чьей, понимаешь, пусть хоть любой ее трахает, когда тому только захочется или когда ему поднадоест своя баба. Понимаешь? — Джитер сидел, подвернув под себя ноги, как йог. Руки его неподвижно лежали на коленях. Он был похож на Будду, только злобного и циничного. — Иногда кто‑то из нас ищет себе новую постоянную дырку. А иногда девчонка действительно хороша, и тогда мы берем ее в компанию. Но это бывает не часто. По большей части мы их просто отшиваем.
Насекомоподобные лапы снова влились в столб переливающейся слизи, что торчал в центре пещеры. Теперь из него стали возникать десятки рук; появляясь, они растопыривали пальцы, и это напоминало лепестки какого‑то странного цветка.
— А время от времени возникает просто потрясная крошка, — продолжал Джитер, — но она нам не нужна, или мы не хотим таскать ее за собой, а просто хотим позабавиться с ней. Или подвернется какая‑нибудь шестнадцатилетка, знаешь, из тех, что убежали из дому и теперь путешествуют, и, если она недурна, мы ее подбираем, хочет она или нет. Если мы прихватываем такую с собой, то даем ей чего‑нибудь курнуть или нюхнуть, ну, чтобы ей тоже было в кайф, потом привозим сюда, где нам никто не помешает, я тут трахаем ее денька два‑три до потери пульса, пока всю ее наизнанку не вывернем, а потом, когда ни у одного из нас уже больше не стоит, мы ее выбрасываем, но как‑нибудь по‑интересному.
Демоническое создание в центре пещеры снова изменилось. Руки вобрались обратно, а вместо них по всей его длине появились десятки ртов, заполненных острыми, как бритвы, клыками.
Джин Терр взглянул мельком на эту новую картину, но, похоже, она его нисколько не испугала. Напротив, при виде ее он даже улыбнулся.
— Что значит выбрасываете? — спросил Кейл. — Убиваете?
— Да, — ответил Джитер. — Но как‑нибудь по‑особенному, чтобы интересно было. Тут их и зарываем. Кто тут когда их найдет? А нас это немного встряхивает.
Тонус поднимает. Но так было до последнего воскресенья. А в этот выходной, уже после обеда, ближе к вечеру, расположились мы тут на травке возле дома, трахаем такую вот крошку, и вдруг из леса выходит Джейк Джонсон, совсем голый, то есть в чем мать родила, как будто тоже пришел потрахаться. Я подумал, ну ничего, выбросим деваху, потом выбросим и его, и порядок, никаких свидетелей, понимаешь, но не успели мы его снять, как из лесу выходит еще один Джейк, потом третий...
— Точь‑в‑точь как со мной было, — вставил Кейл.
— ...потом еще один, и еще. Мы в них палим, попадаем им прямо в грудь, прямо в морду, а они не падают, даже не останавливаются, прут прямо на нас и прут. Ну, Малыш Билли, он у меня на главных ролях, бросается с ножом на того, что ближе всех, но хрен толку. Этот Джонсон сам хватает Билли, и Малыш никак не может от него вырваться, а потом вдруг... н‑ну... Джонсон уже вдруг больше не Джонсон. Он вдруг превращается вот в это, в это бесформенное чудовище. И оно жрет Билли... вгрызается в него, как... да нет, парень, оно его просто растворяет, черт побери. А само становится все больше и больше и потом вдруг превращается в огромного жуткого волка, в такое страшилище...
— Господи Иисусе, — проговорил Кейл.
— ...в большущую волчару, какой я никогда не видел, а другие Джейки стали превращаться кто во что, вроде огромных ящериц с мерзкими пастями, а один из них превратился не в ящерицу и не в волка, а во что‑то такое, что я даже не знаю, как назвать, и все они начинают гоняться за нами. До мотоциклов мы, парень, добраться не можем, потому что эти твари оказались между нами и мотоциклами, и вот они угробили еще пару моих ребят, а потом стали гнать нас вверх, в гору.
— К пещерам, — сказал Кейл. — Они и меня сюда так загнали.
— Мы и понятия не имели об этих пещерах, — сказал Терр. — Так вот, мы сюда попадаем, прямо в темноту, и эти твари начинают нас тут убивать, понимаешь, парень, убивать нас здесь, в темноте...
Клыкастые рты тоже исчезли.
— ...и вот, понимаешь, вокруг все копят, а я понять не могу, куда попал, ничего же не видно, и я заполз в какой‑то угол спрятаться, понадеялся, что они меня там не учуют, хотя сам же понимал, конечно, что найдут, обязательно найдут.
Кроваво‑красные ткани пульсировали, по поверхности их пробегала рябь.
— ...а потом вопли стихли. Ну, значит, перебили всех. Тут наступила такая тишина... а потом я слышу, как в темноте неподалеку от меня что‑то движется.
Кейл слушал Терра, а сам не отрывал глаз от колонны слизи. На ней снова появился рот, но теперь уже другой формы, с вытянутыми вперед губами. Похожий на рот какой‑то экзотической рыбы, он жадно заглатывал воздух, но при этом казалось, что он ищет, где бы тут заглотить плоть.
Кейла передернуло. Терр улыбнулся.
Теперь такие же рты стали раскрываться по всему чудовищу.
— Так вот, сижу я там в темноте, — продолжая улыбаться, говорил Джитер, — и слышу какое‑то движение, но на меня никто не нападает. Вместо этого вдруг зажигается свет. Вначале очень слабый, потом поярче. Оказывается, это один из Джейков зажег газовую лампу. И тут он говорит, чтобы я шел с ним. Я, понятно, не хочу. Он хватает меня за руку, и, знаешь, парень, у него ледяная рука. И он такой сильный. Ну, он меня тащит за собой, притаскивает сюда, а тут из‑под пола вылезает такая штука — я ничего подобного раньше не видел, нигде и никогда. Я чуть не обделался. Он заставляет меня сесть, оставляет мне лампу, а сам подходит к этому ползущему дерьму и просто входит в него, входит и сливается с ним, и я остаюсь один с этой штукой, которая сразу же начинает вот так вот непрерывно меняться.
Кейл и сам видел, что оно действительно непрестанно видоизменяется. Ловящие воздух рты уже успели бесследно исчезнуть. Теперь на боках бурлящего создания образовались зловещие остроконечные рога: десятки рогов всех конфигураций — прямые и ветвистые, гладкие и с зазубринами — и всех возможных расцветок торчали из желатинообразной массы.
— Так что вот уже примерно полтора дня, — продолжал Терр, — я сижу здесь и наблюдаю за этой штуковиной. Ну, за исключением того времени, конечно, когда сплю или отхожу что‑нибудь перекусить там вон, в соседней комнате. И знаешь, иногда оно со мной разговаривает.
Похоже, оно знает обо мне все, даже и такое, что вряд ли знали самые близкие мне братья‑роверы. Оно знает о трупах, которые мы здесь зарыли, и о тех чертовых мексиканках, которых мы выбросили, когда перехватили у них торговлю травкой, и знает о том копе, которого мы тут порубили на куски пару лет назад, — знает, понимаешь, хотя даже сами копы, ну, те, другие, этого и не подозревают и за нами не числят. Вот так‑то, парень: эта великолепная и странная штуковина знает все мои тайны. А если чего не знает, то спрашивает, просят рассказать и тогда уж слушает будь здоров. Я ей нравлюсь, парень. Она меня одобряет. Или он. Никогда не думал, что действительно встречусь с ним. Всегда надеялся на это, но никогда не думал, что и вправду удастся. Я молился об этой встрече многие годы, парень, мы всем братством каждую неделю служила ради этого черные мессы, но я никогда не думал, что он и в самом деле мне явится. Мы приносили ему жертвы, парень, даже настоящие человеческие жертвы, и пели все нужные псалмы, но нам никогда не удавалось ничего вымолить. Так что то, что здесь происходит, это, парень, настоящее чудо. — Джитер засмеялся. — Я работал на него всю свою жизнь, парень. Служил его делу. И молился ему тоже всю свою жизнь, молился Зверю, Антихристу. И вот теперь он тут. Мать твою, это же просто чудо!
— Что‑то я перестал тебя понимать, — на самом же деле Кейл не хотел понимать, о чем идет речь.
— Врешь, — Терр не мигая уставился на него. — Ты прекрасно понимаешь, парень, о чем я говорю. Ты все знаешь.
Кейл промолчал.
— Ты думал, что это Демон, что это что‑то такое, из Ада, верно? А он и вправду из Ада, парень. Только это не Демон. Это Он. Он. Люцифер.
На мрачно‑темной плоти, среди десятков остроконечных рогов раскрылись маленькие красные глазки. Множество маленьких пронзительных глаз, и в багрово‑красном блеске каждого из них горели ненависть и знание — отличное знание науки зла.
Терр жестом дал понять Кейлу, чтобы тот подошел поближе.
— Он позволяет мне жить, потому что знает, что я — Его преданный апостол.
Кейл не сдвинулся с места. Сердце его стучало как молот. И не от страха. Или не только от страха. Его потрясло, захватило еще какое‑то чувство, хотя определить это чувство Кейл бы не смог...
— Он позволяет мне жить, — повторил Джитер, — потому что знает, что я постоянно служу Его делу, выполняю Его работу. Другие... может быть, они были не так преданы Его делу, как я, и поэтому Он уничтожил их. Но я... я — другое дело. Он позволяет мне жить, чтобы я на Него работал. Вполне возможно, парень, что Он даже позволит мне жить вечно.
Кейл моргнул.
— Он и тебе позволяет жить тоже поэтому, — продолжал Джитер. — Наверняка. Точно. Правда, точно. Потому что ты служишь Его делу, понимаешь?
Кейл отрицательно замотал головой:
— Я никогда не был... никогда не поклонялся Дьяволу. Никогда не верил.
— Неважно. Ты ведь служил Его делу, и тебе это нравилось.
Красные глазки внимательно смотрели на Кейла.
— Ты же убил свою жену, — сказал Джитер.
Кейл тупо кивнул.
— Ты даже собственного малолетнего сынка прикончил. Если уж это не служение Его делу, парень, тогда что же?
Сверкающие глазки смотрели не моргая, и Кейл начал постепенно осознавать, что за чувство росло и ширилось в нем. Восторг, благоговейный страх... религиозное прозрение.
— И кто знает, что еще сделал ты за свою жизнь, — говорил Джитер. — Наверняка много такого, что тоже было служением Его делу. Быть может, даже все, что ты сделал, было таким служением. Ты совсем как я, парень. Ты появился на свет, чтобы быть посланцем Люцифера. Мы с тобой... это же у нас в генах. В генах, парень.
Наконец Кейл нашел в себе силы оторваться от стены.
— Так‑то лучше, — проговорил Джитер. — Иди сюда. Подойди к Нему поближе.
Эмоции захлестывали Кейла. Он и раньше знал, что он не такой, как все остальные. Он лучше. Он особенный. Кейл всегда знал это, знал твердо, однако подобного подтверждения своей правоты он и ожидать не мог. Но тем не менее вот оно, не оставляющее никаких сомнений доказательство его избранности. Кейла охватила неописуемая радость, от которой у него даже сжалось сердце.
Он опустился на колени рядом с Джитером, возле этого явленного чуда.
Наконец‑то он призван.
Его час настал.
«Вот она, моя судьба», — подумал Кейл.

42
По другую сторону ада

Плита из бетонного основания мостовой, на которой лежала Дженни, треснула с грохотом пушечного выстрела.
Ба‑бах!
Дженни лихорадочно поползла на четвереньках назад, но было уже поздно. Мостовая сдвинулась с места и стала уходить из‑под нее.
О Боже, нет, только не это! Сейчас она загремит в этот провал, и если ее не убьет при падении, то из своего укрытия появится оно, схватит ее, утащит вниз, в темноту и сожрет ее раньше, чем ей успеют прийти на помощь...
Тал Уитмен успел ухватить ее за лодыжки и теперь держал из последних сил. Дженни повисла вниз головой над провалом. Бетонная плита, кувыркаясь, полетела вниз и с грохотом шлепнулась на дно. Мостовая под ногами у Тала заходила ходуном, стала сдвигаться, и он чуть было не выпустил Дженни. Но потом ему все‑таки удалось, пятясь назад, вытянуть ее за собой и оттащить подальше от обламывающегося края обрыва. Когда они очутились на твердом месте, Тал помог ей подняться на ноги.
Конечно, Дженни понимала, что ни по каким биологическим законам сердце никак не может само оказаться в горле, но у нее было ощущение, что ее сердце находилось в тот момент именно там, и она с усилием сглотнула, как бы возвращая его на место.
— О Господи! — задыхаясь, еле вымолвила она. — Спасибо тебе, Тал! Если бы не ты...
— А, чепуха, ничего особенного, — ответил он, хотя только что чуть было сам не свалился вместе с Дженни в западню.
«Просто прогулка», — подумала Дженни, вспомнив историю, которую рассказывал ей о Тале Брайс.
Тут она увидела Тимоти Флайта, лежавшего на противоположном краю провала. Тимоти повезло гораздо меньше, чем ей: Брайс явно не успевал вытащить его оттуда.
Мостовая под Флайтом тоже не выдержала. Плита длиной в восемь и шириной в четыре фута сорвалась, увлекая вместе с собой археолога. Но она не упала прямо вниз, как та плита, на которой несколько минут назад лежала Дженни. Край провала с противоположной его стороны был не таким отвесным, поэтому плита заскользила по нему и съехала вниз, на глубину футов тридцати, где и остановилась, уткнувшись в гору обломков.
Флайт был еще жив и кричал от невыносимой боли.
— Скорее, надо вытащить его оттуда, — проговорила Дженни.
— Бессмысленно и пытаться, — ответил Тал.
— Но...
— Смотри!
За Флайтом уже пришли. Оно вырвалось из расщелин, которыми было испещрено дно провала и которые явно вели куда‑то глубже, в подземные пустоты. Аморфная протоплазма огромным стручком поднялась футов на десять в воздух, подрожала, упала вниз, отделилась от пославшего ее основного тела, продолжавшего скрываться где‑то в глубине, и превратилась в омерзительного жирного черного паука размером с пони. Этот паук был теперь футах в десяти‑двенадцати от Тимоти Флайта и с явно зловещими намерениями направлялся к ученому, карабкаясь через наваленные на дне обломки мостовой.

* * *

Тимоти, беспомощно распластанный на бетонной плите, утащившей его на дно провала, видел приближавшегося к нему паука. Волна ужаса охватила его, заглушив даже боль от искалеченных, раздавленных ног.
Черные веретенообразные лапы легко находили точки опоры среди беспорядочного нагромождения обломков, и паук пробирался по ним гораздо ловчее и быстрее, чем это смог бы сделать человек. Хрупкие лапы паука покрывали тысячи черных, похожих на тонкие проволочки, волосинок, ощетинившихся во все стороны. Похожий на луковицу живот был гладким, глянцевито‑блестящим и светлым.
Вот он уже всего в десяти футах. В восьми.
Паук издавал какой‑то странный звук, нечто среднее между визгом и свистом, от которого кровь стыла в жилах.
В шести футах. В четырех.
Вот он остановился прямо перед Тимоти. Ученый увидел, что на него наделена огромная челюсть с острыми хитиновыми зубами.
Он почувствовал, как в его мозгу начинает приотворяться дверь, отделяющая здравый рассудок от безумия.
И в этот момент на Тимоти пролился молочного цвета дождь. Сперва ему показалось, что это паук стрельнул в него ядом. Ко потом он пенял, что молочные струи — это «Биосан‑4». Кто‑то сверху, с края обрыва, поливал его из разбрызгивателя.
Жидкость обрызгала и паука, и на его черном теле стали появляться белые точки и пятна.

* * *

Летевшие во все стороны обломки и осколки повредили разбрызгиватель Брайса, и шерифу не удавалось выжать из своего баллона ни капли жидкости.
Ругаясь, он расстегнул ремни, высвободился из них и бросил баллон на мостовую. Пока Тал и Дженни поливали ученого «Биосаном» с противоположной кромки провала, Брайс кинулся к придорожной канаве, чтобы взять запасные канистры с раствором. Когда трещала и вздымалась дыбом мостовая, они откатились в эту сторону и теперь лежали, упершись в тротуар. Канистры были с ручками, и Брайс схватил сразу обе. Они оказались тяжелыми. Он помчался назад, к кромке провала, на мгновение приостановился на ней, потом шагнул вперед и съехал по пологому склону вниз, до самого дна. Каким‑то чудом ему удалось удержаться при этом на ногах и не выронить канистры.
Он не пошел в ту сторону, где лежал Флайт. Там Дженни и Тал делали все, что было в их силах, чтобы успеть убить паука. Брайс же начал перебираться через завалы по направлению к тому отверстию, из которого вековечный враг только что выбросил этот фантом.
Тимоти Флайт с ужасом наблюдал, как нависший над ним паук превращался в гигантского пса. Это была не просто собака, это был самый настоящий Цербер с мордой, одновременно и волчьей, и в чем‑то человеческой, Шкура его — в тех местах, где ее не обрызгал «Биосан», — была гораздо чернее, чем у паука, из огромных лап торчали загнутые крючьями когти, а клыки в пасти были величиной с пальцы на руках Флайта. Из пасти Цербера несло серой и какой‑то еще худшей гадостью.
Но вот на шкуре пса стали возникать проплешины, трещины, язвы — это бактерии делали свое дело, поедая аморфную плоть, — и у Тимоти затеплилась надежда.
Глядя на него сверху вниз, пес заговорил. Голос его звучал так, словно масса щебенки сыпалась вниз по жестяному желобу: «Я думал, что ты мой Матфей, а ты оказался моим Иудой».
Гигантские челюсти раскрылись.
Тимоти закричал.
Под воздействием бактерий тварь разлагалась на глазах, ко все‑таки, клацнув зубами, она вцепилась прямо в лицо Флайту.

* * *

Стоя на самом краю провала, Тал Уитмен смотрел на происходившее внизу, и его внимание разрывалось между жуткой картиной убийства Флайта и самоубийственным рейдом Брайса, продолжавшего продвигаться вперед с канистрами в руках.
Флайт. Пес‑фантом разлагался, бактерии разъедали его, как кислота, но все‑таки он умирал недостаточно быстро. Пес вонзил зубы Флайту в лицо, потом в шею.
Брайс. Он добрался до отверстия, примерно футах в двадцати от Цербера, откуда пару минут назад вырвалась протоплазма, и начал отвинчивать крышку канистры.
Флайт. Пес ожесточенно вонзал зубы в голову ученого. Задняя часть песьего тела уже вся покрылась пеной, потеряла форму и распадалась, но фантом изо всех сил старался удержать свою форму, чтобы как можно дольше продолжать рвать и грызть Флайта.
Брайс. Он снял крышку с первой канистры, отбросил в сторону, и было слышно, как крышка зазвенела, прыгая по обломкам бетона. Тал был уверен, что через отверстие, возле которого стоял Брайс, что‑нибудь выскочит из подземных пустот и схватит шерифа в смертельные объятия.
Флайт. Он уже больше не кричал.
Брайс. Он наклонил канистру и вылил раствор с бактериями через отверстие в дне провала куда‑то в глубокие подземные убежища, где обитало оно.
Флайт был уже мертв.
Пес почти распался: то, что от него еще уцелело, было покрыто волдырями и гноилось. По сути дела, от пса оставалась теперь только его большущая голова. Но эта голова продолжала злобно кусать и рвать мертвого археолога.
Вместо Тимоти Флайта лежало теперь только изувеченное, окровавленное тело.
Кажется, старик был неплохим человеком.
Лизу передернуло от отвращения к увиденному, и она попятилась от края провала. Там, где девочка стояла, она сейчас оказалась в одиночестве. Лиза пятилась до самой водосточной канавки, что шла с краю мостовой, вдоль тротуара, прошла немного боком вдоль нее, наконец остановилась и стояла так, дрожа...
...пока до нее не дошло, что она стоит прямо на решетке водостока. Она вспомнила, как из такой же решетки вылезли те щупальца, что поймали Сару Ямагути и убили ее. Лиза мгновенно перескочила с решетки на тротуар.
Она бросила взгляд на стоявшие позади нее дома. Сейчас она оказалась неподалеку от одного из крытых проездов между двумя соседними магазинами и с подозрением, настороженно приглядывалась к его закрытым воротам.
Быть может, в этом проезде что‑то таится? Высматривает, подстерегает ее?
Лиза шагнула было в сторону мостовой, но тут опять увидела решетку водостока и предпочла остаться на тротуаре.
Она нерешительно ступила влево, остановилась, постояла, не зная, как поступить, так же неуверенно сделала шаг вправо, снова заколебалась. Со всех сторон улицы на нее глядели двери, ворота, проходы, крытые проезды. Не было никакого смысла выискивать тут безопасное место. Такого места просто нигде не было.
Еще когда он только начал выливать «Биосан‑4» из голубой канистры в расщелину на дне провала, Брайсу показалось, что в мрачной глубине отверстия произошло какое‑то движение, что‑то мелькнуло. Он ждал, что оттуда выскочит фантом и утянет его с собой в подземные бездны. Тем не менее он опорожнил в отверстие вею канистру, до конца, однако никто оттуда не появился и не напал на него.
Схватив вторую канистру, он двинулся по кучам изломанных плит, по острым обломкам бетона, по изогнутым и разорванным трубам. Пот катил с него градом. Брайс осторожно переступил через оборванный и искрящий электрический кабель, перепрыгнул через небольшую лужу, образовавшуюся возле давшей течь водопроводной трубы. Он прошел мимо изувеченного тела Флайта и зловонных остатков того разложившегося фантома, который убил Тимоти.
Добравшись до следующей трещины в дне провала, Брайс присел возле нее на корточки, отвинтил крышку со второй канистры и вылил в трещину все ее содержимое. Отшвырнув куда‑то вбок пустую канистру, он повернулся спиной и бросился удирать. Он торопился выбраться из провала прежде, чем на него, как на Флайта, бросится какой‑нибудь очередной фантом.
Брайс уже преодолел почти третью часть того склона, по которому спустился в провал — подъем оказался гораздо более трудным, чем он ожидал, — когда услышал, что позади него происходит нечто ужасное.

* * *

Дженни, затаив дыхание, напряженно следила за тем, как Брайс пытается выкарабкаться из провала наверх, на мостовую. Больше всего она боялась, что он может не успеть это сделать.
Вдруг что‑то заставило ее посмотреть на первую из тех трещин, в которые Брайс залил «Биосан». Перевоплощающаяся протоплазма вырвалась там из‑под земли и продолжала хлестать, заливая дно провала. Ее поток был похож на прорвавшуюся из канализации густую массу, но в тех местах, где бактерии поработали сильнее всего, масса эта была заметно темнее, чем прежде. Она пузырилась, кипела, двигалась внутри самой себя еще энергичнее, чем раньше, что, по‑видимому, свидетельствовало о происходящих разложении и распаде. Молочно‑бледные пятна инфекция на глазах расползались по всей поверхности этой массы. Везде и всюду на ней вздувались, вырастали и лопались волдыри, раскрывались безобразные язвы, из которых текла ядовито‑желтая жидкость. Всего за несколько секунд из трещины выплеснулось не меньше тонны аморфной плоти. Вся она была явно заражена бактериями «Биосана», но продолжала изливаться наружу, как лава, все быстрее и быстрее. Казалось, где‑то под землей действует настоящий вулкан, извергающий эту живую желатинообразную плоть. Из соседней расщелины тоже выхлестнулась протоплазма. Колоссальная масса чудовища, выплескиваясь наружу, потекла по наваленным на дне провала обломкам, затапливая их собой. Она еще взвивалась вверх похожими на стручки фонтанами — бесформенными и неуверенными, — но покрывалась пеной и тут же падала назад, исходя конвульсиями. А потом отовсюду, со всех сторон, изо всех трещин и отверстий понеслись страшные звуки. Это были голоса многих тысяч мужчин, женщин, детей, животных, и все они были воплями боли, ужаса и безысходного отчаяния. Это был крик агонии, крик такой физической и духовной муки, что Дженни не в силах была его вынести, особенно когда среди общего хора несколько голосов показались ей знакомыми, напоминающими голоса ее старых друзей и добрых соседей. Она зажала уши, но бесполезно: рев человеческих страданий был такой силы, что заглушить его было невозможно. Конечно, на самом‑то деле это был предсмертный вопль только одного существа — самого же вековечного врага, перевоплощающейся протоплазмы; но, поскольку оно не обладало собственным голосом, ему поневоле пришлось прибегнуть к голосам своих жертв и тем выразить свои нечеловеческие эмоции и свой нечеловеческий ужас.
Оно вздымалось все выше и выше, погребая под собой лежавшие на дне провала обломки и подступая все ближе к Брайсу.

* * *

Брайс, добравшийся уже до середины подъема, слышал, как раздававшийся позади него шум сменился вначале общим криком тысяч погибающих в одиночестве людей, а потом перешел в яростный рев.
Ему хватило смелости оглянуться. Он увидел, что в провал уже выплеснулись три или четыре тонны бесформенных тканей, но их поток продолжал увеличиваться, как будто бы сами земные недра прорвались и теперь изливали наружу накопленное. Плоть вековечного врага содрогалась, дергалась, порывалась куда‑то, на ней, словно на прокаженной, постоянно открывались новые язвы, вспучивались новые волдыри. Оно еще пыталось сформировать и отделить от себя крылатые фантомы, но было уже слишком ослаблено и неустойчиво, чтобы породить нечто определенное; так и не оформившиеся до конца птицы или гигантские насекомые либо разлагались, превращаясь в напоминавшую гной слякоть, либо бессильно падали вниз, снова растворяясь в массе бесформенной протоплазмы. Тем не менее вековечный враг все‑таки подбирался все ближе и ближе к Брайсу, лихорадочно вздрагивая, вспучиваясь и пенясь; он уже покрыл собой почти все дно провала и теперь выбрасывал вслед Брайсу слабеющие, но еще мощные щупальца, стараясь ухватить его за ноги.
Брайс отвернулся и с удвоенной энергией принялся карабкаться вверх.

* * *

Два больших окна гриль‑бара, около которого стояла Лиза, с треском лопнули, высаженные изнутри неведомой силой, и грохнулись на землю. Один из осколков попал Лизе в лоб, но если не считать полученной при этом царапины, то всерьез ее не зацепило: основная часть осколков упала между зданием и тем местом, где она стояла.
Из выбитых окон вывалилась омерзительная темная масса.
Лиза попятилась и, оступившись, чуть не упала с тротуара.
Казалось, отвратительная шевелящаяся масса заполняет собой все здание, из которого она сейчас вырвалась.
Лиза почувствовала, как ее лодыжку обхватывает что‑то похожее на змею.
Из решетки водостока в мостовой, что была у нее за спиной, выскользнули выброшенные бесформенной плотью щупальца. Они‑то и схватили Лизу.
Закричав, Лиза стала срывать их с себя — и вдруг, к удивлению своему, обнаружила, что это не составляет труда. Тонкие, похожие на червей щупальца отпадали чуть ли не сами собой. По всей их длине возникали разрывы, трещины, язвы, эти повреждения увеличивались на глазах, и буквально через несколько секунд щупальца превратились в мертвую грязную слизь.
Вывалившаяся из бара мерзкая масса тоже на глазах разлагалась под действием бактерий. Комки пенящихся тканей отваливались от нее и шлепались на тротуар. Тем не менее она еще продолжала изливаться, еще лезла вперед, еще выбрасывала из себя щупальца, извивавшиеся в воздухе и искавшие Лизу, но эти щупальца шевелились так, что становилось ясно: они слепы и больны.

* * *

Тал видел, как на противоположной стороне улицы вышибло окна гриль‑бара, но не успел он сделать и шагу на помощь Лизе, как у него за спиной тоже раздался грохот. Он удивленно обернулся и увидел, что все окна первого этажа гостиницы «На горе» — и те, что были в вестибюле, и окна ресторана — тоже вылетели. Входные двери гостиницы распахнулись, из них и из выбитых окон начали вываливаться целые тонны пульсирующей протоплазмы. «О Господи, какой же величины эта проклятая штуковина», — подумал Тал. С весь городок? Или с гору, из‑под которой она появилась? Или еще больше? Эта масса бурлила, неслась вперед, выбрасывала из себя десятки ищущих, переплетающихся щупалец. Она тоже была явно поражена бактериями, но оставалась еще заметно более активной и агрессивной, чем та ее часть, которая преследовала в провале Брайса. И прежде чем Тал успел направить на нее шланг опрыскивателя и нажать на рычаг, открывающий путь струе, холодные щупальца нашли его, схватили и потащили по мостовой к гостинице, к сплошной стене бурлящей слизи, продолжавшей выливаться наружу через разбитые окна, и, уже таща его туда, щупальца принялись прожигать его одежду, и Тал почувствовал, что кожа его горит, вздувается и лопается. Он взвыл, но кислота уже въедалась в его тело, начинала переваривать его, по его телу и рукам словно заметались языки пламени, потом один из них обжег ему левое бедро, и Тал вспомнил, как подобное же вот щупальце обезглавило Фрэнка Отри, молниеносно проев ему шею, а вспомнив это, Тал подумал о своей тетушке Бекки и...

* * *

Дженни увернулась от одного из щупалец, которое попыталось обвить ее.
Она вовсю поливала Тала и три змееподобных отростка, которые держали и не отпускали его.
От щупалец отваливались комья распадающихся тканей, но сами щупальца пока еще не совсем распались.
Однако поверхность протоплазмы была испещрена языками и разрывами даже в тех местах, до которых Дженни еще не достала. Было очевидно, что отравлены не отдельные участки тела, а вся тварь, что бактерии пожирают ее изнутри. Долго ей не протянуть. Но она еще может успеть убить Тала Уитмена.
Он кричал и бился, стараясь высвободиться.
От отчаяния Дженни, забыв обо всем, бросила разбрызгиватель и сделала несколько шагов вперед, ближе к Талу. Она схватила одно из обвивавших его щупалец с попыталась оторвать его от Тала.
В этот момент другое щупальце обхватило ее саму.
Она вырвалась из слабеющего захвата этого щупальца и тут вдруг поняла, что, если ей удалось так легко и просто освободиться, значит, перевоплощающаяся протоплазма проигрывает сражение с теми бактериями, которыми они ее заразили.
У нее в руках щупальце, которое она отрывала от Тала, вначале распалось на куски, потом эти куски превратились в омерзительно воняющие хлопья мертвых тканей.
С трудом удерживаясь, чтобы ее не вырвало, Дженни с еще большей энергией принялась отдирать щупальца от Тала, и наконец ей это удалось, а два последних отвалились сами, и Тал, задыхаясь и истекая кровью, упал на мостовую как подкошенный.

* * *

Извивавшиеся в воздухе, но ослепшие щупальца так и не смогли дотянуться до Лизы. Они сникли и влились назад в ту тошнотворную массу, что извергалась на улицу из гриль‑бара. Пораженное чудовище дергалось в судорогах, от него отваливались покрытые пеной зараженные куски.
— Оно умирает, — проговорила Лиза, ни к кому не обращаясь, да рядом с ней и не было никого, кто бы мог здесь сейчас ее услышать. — Дьявол умирает.

* * *

Несколько последних футов, самый трудный, почти вертикальный участок подъема, Брайс прополз на животе. Но вот наконец он добрался до кромки обрыва, подтянулся и перевалился через нее на мостовую.
Выбравшись наверх, он оглянулся посмотреть на путь, которым только что прошел. Перевоплощающаяся протоплазма так и не сумела подобраться к нему достаточно близко. По дну провала расползлась большущая лужа желатинообразной бесформенной материи, покрывшая собой все свалившиеся туда обломки мостовой, но она была уже почти безжизненной. То здесь, то там из нее пытались подняться отдельные фантомы то в виде человека, то животного, но вековечный враг на глазах терял способность к перевоплощению. Фантомы получались неправильных форм, медлительные и неуклюжие. Еще живая плоть постепенно тонула под грузом собственных же, но уже мертвых и разлагающихся тканей.

* * *

Дженни опустилась на колени возле Тала.
Руки и грудь его были страшно изранены. Вдоль всего левого бедра тоже тянулась большая открытая кровоточащая рана.
— Больно? — спросила Дженни.
— Когда оно держало меня, да, было страшно больно. Сейчас уже поменьше, — ответил он, хотя выражение лица выдавало подлинную силу испытываемых им страданий.
Огромная масса слизи, выплеснувшаяся из гостиницы «На горе», начала постепенно втягиваться назад, утекать в трубы и потайные пустоты, из которых вырвалась раньше, оставляя после себя слегка курящиеся паром пятна и грязные лужи распадающейся плоти.
Отступление, поистине достойное Мефистофеля. Назад в Преисподнюю. Обратно в Ад.
Убедившись, что непосредственной опасности больше нет, Дженни занялась ранами Тала уже всерьез.
— Плохо дело? — спросил он.
— Не так плохо, как мне показалось вначале. — Она заставила его снова лечь. — Местами объедена кожа. А кое‑где еще и подкожные жировые ткани.
— А как сосуды?
— Они не затронуты: ни вены, ни артерии. Оно уже порядком ослабело, когда напало на тебя, и не способно было прожигать тело достаточно глубоко. В подкожном слое повреждено очень много капилляров. Отсюда и кровотечение. Но не такое уж сильное, как можно было бы ожидать. Как только сможем войти в гостиницу, я принесу свою сумку и сделаю тебе перевязку. Думаю, пару дней тебе придется провести в больнице, пройти обследование, просто чтобы быть уверенным, что не проявится позднейшая реакция на кислоту или на какие‑нибудь токсины. Но мне кажется, все должно зажить без осложнений.
— Знаете что? — спросил он.
— Что?
— Вы говорите так, как будто все уже кончилось.
Дженни даже заморгала от удивления.
Она посмотрела на гостиницу. Сквозь выбитые окна была хороша видна внутренняя часть ресторана. Вековечного врага там и след простыл.
Она обернулась и взглянула на противоположную сторону улицы. Лиза и Брайс обходили провал, направляясь к тому месту, где сидели сейчас Дженни и Тал.
— По‑моему, ты прав, — сказала она Талу. — Мне кажется, все действительно уже кончилось.

43
Апостолы

Флетчер Кейл больше уже не боялся. Он сидел рядом с Джитером и наблюдал за тем, как сатанинская плоть перевоплощалась во все более странные и причудливые формы.
Его донимал зуд в правой икре. И, следя за действительно поразительными перевоплощениями пришельца из потустороннего мира, Кейл машинально, сам не замечая этого, непрерывно скреб правую ногу.
Поскольку Джитер все время, начиная с воскресенья, безвыходно провел в пещере, он ничего не знал о том, что стряслось в Сноуфилде. Кейл пересказал ему то немногое, что знал сам, и Джитер пришел в восторг.
— Знаешь, все, о чем ты говоришь, — это знак. Сигнал. То, что Он сделал в Сноуфилде, — это сигнал, призванный сообщить всему миру, что наступает Его время. Скоро начнется Его царствие. И Он будет править на земле тысячу лет. Об этом в самой Библии сказано, парень: что будет на земле Ад на тысячу лет. И все будут мучиться — кроме меня и тебя и таких, как мы. Потому что мы, парень, — мы избранные. Мы Его апостолы. Мы будем править миром вместе с Люцифером, и весь мир будет принадлежать нам, и мы сможем сделать с любым, с кем только захотим, мать его, все что угодно. С любым. И никто не посмеет нас тронуть, никто и никогда. Понимаешь? Ты понимаешь это? — Терр схватил Кейла за руку, голос его звучал требовательно и звенел от возбуждения, он дрожал, как у вошедшего в проповеднический раж евангелиста, и его религиозная страсть легко передавалась Кейлу, вызывая у того чувство опьяняющего святотатственного восторга.
Рука Джитера лежала на его руке, и Кейлу казалось, что он физически ощущает обжигающий жар, исходящий от вытатуированного на ней красно‑желтого глаза. Этот магический глаз заглядывал ему прямо в душу, обнаруживая там их общую причастность к одному и тому же темному началу.
Кейл откашлялся, прочищая горло, поскреб лодыжку, икру. Потом проговорил:
— Да. Да. Я понимаю. Правда, понимаю.
Из колонны слизи, стоявшей в центре пещеры, начал прорисовываться похожий на плетку хвост. Появились крылья, они распростерлись в разные стороны, один или два раза хлопнули. Выросли руки — длинные, мускулистые, жилистые, с огромными кулаками. Сильные пальцы рук переходили на концах в длинные когти. В верхней части колонны из бурлящей, перетекающей плоти возникло лицо. Скулы и подбородок его были словно высечены из гранита, крупный рот обрамляли тонкие губы, за которыми видны были неровные желтые зубы и похожие на змеиные клыки. Нос напоминал поросячий пятачок, и завершали лицо неистовые малиново‑красные глаза, совершенно непохожие на человеческие, а скорее напоминавшие сетчатые, призматические глаза мухи. Надо лбом выступили и стали быстро расти рога — все в полном соответствии с христианскими представлениями о том, как должна выглядеть нечистая сила. То, что казалось вначале волосами, превратилось в червей; черно‑зеленые, толстые, блестящие, они непрерывно шевелились, то скручиваясь в спутанные узлы, то высвобождаясь из них.
Очертания рта не оставляли сомнений в жестокости его владельца. Этот рот раскрылся, и Дьявол заговорил:
— Теперь вы верите?
— Да! — в экстазе восхищения ответил Терр. — Ты мой бог, мой повелитель.
— Да, — неуверенно произнес потрясенный Кейл. — Верю. — Он снова почесал правую икру. — Верю.
— Будете мне повиноваться? — вопросило явление.
— Да, всегда, — ответил Терр, Кейл тоже подтвердил свою готовность.
— Не покинете меня? Никогда? — спросило явление.
— Нет.
— Никогда.
— Хотите доставить мне радость?
— Да! — одновременно ответили Терр и Кейл. — Все, что прикажешь.
— Я скоро уйду, — проговорило видение. — Время моего царствования еще но наступило. Но оно придет. Скоро. Однако прежде должны быть выполнены некоторые условия, должны сбыться некоторые пророчества. И тогда я снова приду уже не только для того, чтобы подать человечеству знак, по чтобы остаться с ним на целую тысячу лет. А до той поры я оставляю вас, но оставляю под защитой всей моей мощи, а она огромна. Никто не в силах будет ни пойти вам наперекор, пи причинить вам вред. Я дарую вам вечную жизнь. Я обещаю, что Ад станет для вас заслуженной наградой и местом величайшего наслаждения. Но предварительно вы должны будете выполнить пять моих поручений.
И Он сказал им, что от них потребуется, чтобы доказать их преданность и доставить Ему удовольствие. Он еще продолжал говорить, но вдруг все тело Его пошло сыпью, прыщами, волдырями, язвами, трещинками, из которых сочилась какая‑то желтоватая мутная жидкость.
«Интересно, что бы это могло означать», — подумал Кейл, но тут он сообразил, что ведь Люцифер — повелитель всех болезней. И, возможно, таким вот образом он недвусмысленно напоминает им о том, что сможет наслать на них любую порчу, самую ужасную, если они не выполнят эти пять Его поручений.
Плоть покрылась пеной и стала распадаться. Она кусками падала на пол, отдельные ее клочки отлетали в стороны и попадали на стенки пещеры, потому что явление билось в конвульсиях. Хвост Дьявола отвалился от тела и вертелся в судорогах по полу, через несколько мгновений от него осталась только маленькая лужица грязи, вонявшая, как сама смерть.
Но Он все‑таки закончил свою речь, объяснил им, что Ему от них нужно, и заключил вопросом:
— Договорились?
— Да, — ответил Терр, и Кейл тоже подтвердил:
— Да, договорились.
Покрытое непрерывно увеличивающимися язвами лицо Люцифера растаяло. Крылья и рога тоже исчезли.
Вспениваясь и изливая из себя гноеподобную кашицу, явление опустилось в отверстие в полу и скрылось внизу, где‑то в подземной реке.
Как пи странно, по вонючие отмершие ткани не исчезли. Когда явление из сверхъестественного мира уходит, то вместе с ним должна пропадать и вся эктоплазма, но здесь эта гадость осталась и теперь лежала, смердя и вызывая приступы тошноты, слегка поблескивая в свете газовой лампы.
Благоговейный восторг Кейла постепенно сошел на нет, и он почувствовал холод, исходивший от известняка, на котором он сидел.
Джин Терр прокашлялся:
— Это и надо... Ну и ну... Ничего себе явление было, а?
Кейл в который уже раз поскреб чесавшуюся икру. Теперь под тем местом, где непрерывно чесалось, образовался маленький сгусток тупой дергающей боли.

* * *

Оно уже давно наелось, и период очередной кормежки подошел к концу. По правде говоря, оно уже даже объелось. И сегодня вечером, попозже, намеревалось двинуться к морю через систему подземных пустот, трещин, каналов и рек. Оно собиралось уйти далеко за пределы континента, в глубокие океанские впадины. Уже бесчисленное количество раз оно проводило периоды летаргического сна — длившиеся иногда по многу лет — в холодных и темных глубинах моря. Там, внизу, где давление воды было таким огромным, что выжить под ним могли лишь единичные формы жизни, где абсолютные мрак и тишина исключали почти любые раздражители, — там вековечный враг мог замедлить процессы обмена веществ в своем теле, и только там, внизу, он мог наконец впасть в долгожданную блаженную полудрему и пребывать в полном покое и одиночестве, переваривая съеденное и размышляя о своем.
Но теперь оно уже никогда не сможет добраться до моря. Никогда в жизни. Оно умирало.
Мысль о своей собственной смерти оказалась столь новой и непривычной, что оно еще не успело в полной мере осознать ожидающую его мрачную перспективу и пока, спрятавшись внутри Снежной горы, продолжало отсекать от себя одну зараженную часть тела за другой. Оно забиралось все глубже и глубже, все ближе к текущей в кромешной мгле подземной реке Стикс, а потом и еще глубже, еще дальше, о самые потаенные подземные глубины, туда, где обитают Озирис, Эреб, Минос, Сатана и другие боги подземных царств, властители сечкого мрака, повелители царства мертвых. Всякий раз, когда ему уже начинало казаться, что оно избавилось наконец от пожиравшего его микроорганизма, где‑нибудь, а какой‑нибудь части аморфных тканей снова возникало это особенное, специфическое ощущение — то ли зуд, то ли покалывание, то ли звон; ощущение, что что‑то не так, — а вслед за ним приходила боль, совершенно непохожая на ту, какую испытывает человек, и ему приходилось снова отсекать от себя все новые и новые массы отравленной плоти. Оно уходило все глубже и глубже, все дальше вниз, а Геенну, а Преисподнюю, а Царство Забвения, с Ад. На протяжении многих веков оно с удовольствием исполняло роль Сатаны и других сил зла, ту роль, которую приписали ему люди, и находило для себя огромное удовлетворение, играя на людских суевериях и предрассудках. А теперь оно оказалось приговоренным к той самой участи, которая органически вытекала из мифов и преданий, рожденных с его же собственной помощью. Оно сознавало всю горькую иронию этого. Его свергли. Его прокляли и осудили на адские муки. И теперь сею оставшуюся жизнь оно будет пребывать во мраке и отчаянии — и при этом вполне возможно, что всей жизни ему осталось лишь несколько часов.
Ну что ж, оно, по крайней мере, оставляет после себя двух апостолов. Кейла и Терра. Эти двое выполнят то, что оно хотело сделать само, выполнят даже после его смерти. Они отомстят и посеют террор. Они оба идеально подходят для такого рода работы.
Сейчас, когда от нее оставался лишь мозг и минимальное количество поддерживающих жизнь тканей, перевоплощающаяся протоплазма за билась глубоко в подземные скалы, в их укромные подземные убежища, и дожидалась здесь конца. Последние минуты своей жизни она провела, исходя яростью и ненавистью ко всему человечеству.

* * *

Кейл подвернул штанину на правой ноге и принялся рассматривать лодыжку. В свете газовой лампы он увидел на ноге два небольших красных пятнышка. Икра в этих местах вздулась, припухла, сильно чесалась и болезненно реагировала на прикосновения.
— Кто‑то укусил, — сказал он.
— Клещи, — ответил Джин Терр, бросив взгляд на ногу. — Они забираются под кожу. Будет чесаться, пока не вытащишь их оттуда. Прижги сигаретой.
— У тебя есть?
— Есть еще штучки две, с травкой. — Терр ухмыльнулся. — Такие тоже сгодятся, парень. И клещи сдохнут под кайфом.
Они выкурили по сигарете, а потом Кейл воспользовался своим еще тлевшим окурком, чтобы прижечь клещей. Это оказалось не очень больно.
— Когда ходишь по лесу, — проговорил Терр, — заправляй брюки в сапоги.
— Они у меня и были заправлены.
— Да? А тогда как же клещи забрались?
— Понятия не имею.
Они еще покурили немного, потом Кейл вдруг нахмурился и проговорил:
— Он же нам обещал, что нас никто не остановит и никто не сможет причинить нам вреда. Он сказал, что мы будем под Его защитой.
— Точно, парень. Мы теперь неуязвимы.
— Тогда почему же у меня вдруг эти клещи? — спросил Кейл.
— Ну, парень, это чепуха...
— Но если мы и вправду под защитой...
— Слушай, а может быть, Он через клещей решил скрепить наш договор кровью. Просто у Него такой подход. Понимаешь?
— Тогда почему они тебя не покусали?
Джитер пожал плечами:
— Да какое это имеет значение, парень? А кроме того, эти долбаные клещи вцепились в тебя до нашего с Ним договора. Разве не так?
— А‑а‑а. — Кейл кивнул. Голова у него уже немного кружилась от наркотика. — Да. Это верно.
Они некоторое время посидели молча.
Потом Кейл спросил:
— Как ты думаешь, когда мы сможем отсюда двинуться?
— Тебя же, наверное, еще вовсю ищут.
— Н‑ну, если никто не сможет причинить мне вреда...
— Смысла нет создавать себе лишние трудности, — сказал Терр.
— Пожалуй.
— Отсидимся несколько дней тут. Пока не спадет ажиотаж.
— Да. И тогда уберем тех пятерых, про которых Он говорил. А потом что?
— Двинем куда‑нибудь. Навострим лыжи и двинем. Подальше.
— Куда?
— Куда‑нибудь. Он подскажет. — Терр помолчал немного, потом добавил: — Расскажи мне, а? Как ты пришил свою бабу и пацана?
— Что тебе рассказать?
— Все, парень. Расскажи, что ты при этом чувствовал. Что чувствуешь, когда решаешь свою старуху? Но самое главное, расскажи мне о пацане. Что испытываешь, когда отправляешь на тот свет пацана, а? Я, парень, пацанов никогда не убивал. Ты его сразу пришил пли потянул удовольствие? А ощущение такое же, как когда убивал старуху, пли другое? И как именно ты его порешил?
— Да как именно? Просто взял и убил. Они мне мешали.
— Путались под ногами, мешали жить, да?
— Оба.
— Точно. Я знаю, как это бывает. А как ты их прикончил?
— Ее пристрелил.
— И пацана тоже пристрелил, да?
— Нет. Этого я зарубил. Топориком для мяса.
— Не врешь?!
Они сидели, курили сигареты с травкой, негромко жужжала лампа, снизу, из отверстия в полу, едва слышно журчала подземная речка, а Кейл со всеми подробностями рассказывал о том, как он убивал Джоанну, Денни и полицейских.
Время от времени Джитер перебивал его и, перемежая свои слова характерным хихиканьем накурившегося марихуаны человека, говорил:
— Ну, парень, с тобой‑то мы повеселимся! Ты да я — уж вдвоем‑то мы повеселимся, верно? Рассказывай еще. Давай, рассказывай. Уж мы‑то с тобой, парень, повеселимся!

44
Победа?

Брайс стоял на тротуаре и изучающе всматривался в городок. Прислушивался. Выжидал. Вокруг не было никаких признаков перевоплощающейся протоплазмы, но Брайс все еще никак не хотел поверить, что с нею покончено. Он опасался, что стоит ему только расслабиться и на мгновение утратить бдительность, как она тут же откуда‑нибудь выскочит и бросится на него.
Тал Уитмен лежал, вытянувшись на мостовой. Дженни и Лиза прочистили и промыли раны, нанесенные ему кислотой, засыпали их порошком антибиотика и наложили временные повязки.
В Сноуфилде по‑прежнему стояла такая тишина, словно городок лежал на дне моря.
Закончив заниматься Талом, Дженни проговорила:
— Надо немедленно доставить его в больницу. Рапы неглубокие, но может наступить вторичная реакция на попавшие в организм яды. Начнется аллергия, внезапное удушье, или же возникнут сбои в кровяном давлении. В больнице есть любое оборудование, даже для самого скверного случая, а тут у меня нет ничего.
Осматривая улицу, переводя взгляд от ее начала к концу и обратно, Брайс возразил:
— А что, если мы сядем в машину, поедем, окажемся как бы в движущейся ловушке и вот тут‑то и появится оно?
— Возьмем с собой пару разбрызгивателей.
— Мы можем даже не успеть ими воспользоваться. Оно может выскочить из какого‑нибудь люка на дороге, перевернуть снизу машину и убить нас, даже не прикоснувшись и не дав нам возможности воспользоваться разбрызгивателями.
Они постояли, прислушиваясь к окружавшему их городу. Ни звука. Только легкое дуновение ветерка.
— Оно мертво, — проговорила наконец Лиза.
— Откуда нам это знать, — возразил Брайс.
— Но неужели же вы сами не чувствуете?! — стояла на своем Лиза. — Это же ясно! Его больше пет! Оно мертво, это же просто разлито в воздухе, как вы не чувствуете!
Брайс вдруг ощутил, что девочка и в самом деле права. Присутствие перевоплощающейся протоплазмы давало себя знать не только физически, но и духовно: он же сам ощущал тогда висевшее в воздухе зло, почти осязаемую враждебность. По‑видимому, вековечный враг создавал вокруг себя какое‑то поле — вибрации? пли какие‑нибудь психические волны? — невидимое и неслышное, но воспринимаемое на уровне инстинктов. Оно как будто оставляло и душе грязное пятно. Теперь такого поля не было. В воздухе не висела угроза.
Брайс глубоко вздохнул. Воздух был чистый, свежий, приятный.
— Если не хотите прямо сейчас забираться в машину, не волнуйтесь, — проговорил Тал. — Можем подождать. Со мной все в порядке. И ничего не случится.
— Я передумал, — сказал Брайс. — Можем ехать. Никто нам не помешает. Лиза права. Оно мертво.

* * *

Когда они уже уселись в одну из полицейских машин и Брайс включил мотор, Дженни вдруг сказал:
— Помните, что говорил Флайт об интеллекте этого создания? Когда он разговаривал с ним в тот раз через компьютер, Флайт сказал ему, что разум и самосознание оно обрело только после того, как стало питаться разумными существами.
— Я помню, — ответил Тал, сидевший вместе с Лизой на заднем сиденье. — Ему еще тогда эти слова очень не понравились.
— Ну и что? — спросил Брайс. — Что вы хотите сказать, доктор?
— Ну, если оно обрело разум и знания, поглотив разум и знания людей, которых съело... не следует ли отсюда, что жестокость, злобу и коварство оно тоже получило от нас, от людей? — Дженни видела, что ее вопрос пришелся Брайсу сильно не по душе, но все‑таки продолжала гнуть свое. — Когда начинаешь об этом задумываться всерьез, то приходит мысль, что, быть может, единственные настоящие дьяволы — это сами люди. Не все, не род людской в целом, а только те из нас, кто как‑то изломан внутренне, кто не способен испытывать сочувствие, сострадание. Если этот оборотень был и вправду тем Сатаной, о котором говорится в легендах, то возможно, что зло, которое есть в людях, вовсе не отражение Дьявола в них. Возможно, наоборот, что сам Дьявол всего лишь отражает, воплощает в себе ту дикость и жестокость, что присущи роду человеческому. Быть может... мы сами породили Дьявола в своем воображении.
Брайс помолчал, задумавшись. Потом произнес:
— Быть может, вы и правы. Наверное даже, правы. Нечего бояться всяких дьяволов, демонов и ночных привидений... В конечном счете все равно нет ничего страшнее тех чудовищ, что живут среди нас. И Ад мы себе устраиваем сами.
Они поехали вниз по Скайлайн‑роуд, под гору.
Сноуфилд казался безмятежным и прекрасным.
Никто не пытался их останавливать.

45
Добро и зло

В воскресенье вечером, через неделю после того как Дженни и Лиза обнаружили погруженный в кладбищенскую тишину Сноуфилд и пять дней спустя после смерти перевоплощающейся протоплазмы, обе они пришли в больницу Санта‑Миры навестить Тала Уитмена. Попавшие в его организм ядовитые выделения чудовища все‑таки оказали свое воздействие, а кроме того, он подхватил какую‑то инфекцию, но даже в самые тяжелые дни жизнь его не была в серьезной опасности. Сейчас Тал был уже практически здоров, полон сил и ему не терпелось выписаться из больницы и отправиться домой.
Когда Лиза и Дженни вошли в его палату, он сидел в кресле возле окна и читал какой‑то журнал. Он уже был в форме, а пистолет и кобура лежали на маленьком столике рядом с креслом.
Не успел он встать, как Лиза обняла его, и он тоже обнял ее в ответ.
— Отлично выглядишь, — сказала ему Лиза.
— Ты тоже, — ответил он ей.
— Прямо на миллион долларов.
— А ты на два миллиона.
— От тебя теперь все женщины без ума будут.
— А от тебя мальчишки.
Это был уже устоявшийся ритуал, который они повторяли каждый день, небольшая церемония выражения взаимных симпатий, всегда вызывавшая у Лизы довольную улыбку. Дженни это нравилось: Лиза сейчас улыбалась редко. За всю минувшую неделю она еще ни разу не засмеялась, ни одного‑единственного раза.
Тал поднялся, и Дженни тоже обняла его.
— Брайс сейчас у Тимми, — сказала она. — Он подойдет чуть попозже.
— Знаете, — проговорил Тал, — по‑моему, сейчас он стал воспринимать его положение намного лучше, чем прежде. На протяжении всего последнего года было видно, как то, что стряслось с Тимми, добивает его, медленно убивает. Кажется, теперь он нашел в себе силы переносить это.
Дженни кивнула, соглашаясь.
— Он вбил себе в голову, что было бы лучше, если бы Тимми умер. Но за то время, что мы пробыли в Сноуфилде, у него в душе что‑то изменилось. Мне кажется, он пришел для себя к выводу, что ничего не может быть хуже, чем смерть. Там, где продолжается жизнь, остается и надежда.
— Это верно.
— Если еще через год Тимми все еще будет в коме, Брайс может опять передумать. Но пока он благодарен судьбе просто за то, что получил снова возможность сидеть каждый день возле его постели и держать его за руку. За живую, теплую руку. — Она посмотрела на Тала и строго спросила:
— А что это ты в форме?
— Меня выписывают.
— Потрясающе! — обрадовалась Лиза.

* * *

Сейчас в одной палате вместе с Тимми лежал восьмидесятидвухлетний старик, подсоединенный к аппарату поддержания жизни, к аппарату искусственного дыхания и к равномерно попискивающему монитору, следящему за работой сердца.
Хотя Тимми был подсоединен только к аппарату жизнеобеспечения, он пребывал в столь же глубоком забытьи, как и его престарелый сосед. Лишь раз или два за чае, не чаще, у мальчика начинали вдруг дрожать веки, искривлялись губы или пробегала еле заметная судорога по щеке. Ни одно такое движение, однако, не длилось дольше минуты. И это было все.
Брайс сидел возле кровати, просунув руку через ее боковую решетку и мягко сжимая руку сына. После всего пережитого в Сноуфилде такой пусть и минимальный контакт с мальчиком стал все‑таки приносить ему удовлетворение. И с каждым днем, уходя из этой палаты, Брайс чувствовал себя все бодрее и оптимистичнее.
Уже наступил вечер, и поэтому в палате сейчас стоял полумрак. На стене у изголовья кровати висела лампа, несильно освещавшая только лицо Тимми и оставлявшая в тени его накрытое простыней тело. Но даже при таком тусклом свете Брайс видел, как постепенно сохнет и увядает его сын, как он худеет, несмотря на то что аппарат исправно прогоняет через его тело питательный раствор. Скулы на лице мальчика прорезались все острее и острее. Вокруг глаз пролегли темные круги. Подбородок казался трогательно слабым и хрупким. Мальчик и раньше был не по возрасту мал. Теперь же и вовсе казалось, что рука, которую держал сейчас Брайс, принадлежала не Тимми, а совсем маленькому ребенку, чуть ли не грудничку.
Но все‑таки эта рука была теплой. Она была теплой.
Подержав сына за руку, Брайс неохотно выпустил ее. Он пригладил мальчику волосы, расправил простыню, взбил подушку.
Пора было уходить, но Брайс не мог этого сделать: он плакал. И не хотел выходить из палаты в слезах.
Брайс взял несколько бумажных салфеток из стоявшей на тумбочке коробки «клинекса», поднялся, подошел к окну и посмотрел на улицу.
Он плакал каждый раз, как приходил сюда, но теперь это были иные слезы, не такие, как прежде. Теперь они очищали, уносили чувство горечи, лечили душу. Медленно, постепенно, по капле, но они исцеляли его.

* * *

— Выписывают? — переспросила, нахмурившись, Дженни. — Кто это сказал?
— Я! — весело улыбнулся Тал.
— С каких это пор ты стал сам себе врачом?
— Я подумал и решил: неплохо было бы посоветоваться с кем‑нибудь еще. Ну вот я и вызвал самого себя на консилиум. И после консультации я‑врач порекомендовал себе‑больному отправляться домой.
— Тал...
— Честное слово, док, я себя прекрасно чувствую. Опухоли прошли. Температура нормальная уже два дня подряд. Если в этой больнице и есть несомненный кандидат на выписку, то это прежде всего я. А если вы меня здесь оставите, док, то моя смерть будет на вашей совести.
— Смерть?
— Больничная еда меня доконает.
— По‑моему, он уже даже танцевать может, — сказала Лиза.
— А когда это ты успела стать врачом? — спросила ее Дженни и, обращаясь к Талу, проговорила:
— Ну что ж... давай‑ка я взгляну. Снимай рубашку.
Он быстро и легко сбросил с себя рубашку, совеем не так — медленно и осторожно, — как снимал ее еще накануне. Дженни аккуратно разбинтовала повязку и увидела, что Тал прав: опухолей не было, незаживших швов тоже.
— Мы победили, — ликующе заверил ее Тал.
— Обычно по вечерам мы никого не выписываем. Распоряжения подписываются только с утра, а сама выписка происходит с десяти до двенадцати.
— Для того и правила, чтобы их нарушать.
— И это говорит полицейский?! Какой ужас! — поддразнила его Дженни. — Послушай, Тал, мне было бы спокойнее, если бы эту ночь ты провёл здесь, просто на всякий случай...
— А мне было бы спокойнее, если бы я ее провел не здесь, иначе я тут просто свихнусь.
— Ты и в самом деле твердо решил?...
— Он в самом деле решил твердо, — ответила за него Лиза.
— Док, они спрятали мой револьвер в сейф, туда, где у них тут хранятся наркотики, — сказал Тал. — Мне пришлось упрашивать, унижаться, уговаривать, убеждать одну милую сестричку, которую зовут Паула, чтобы она мне его вернула. Я сказал ей, что вы меня сегодня вечером точно выпишете. Так вот, Паула очень душевная сестричка, очень симпатичная, незамужняя, привлекательная, соблазнительная...
— Не заводись, — сказала Лиза. — Тут несовершеннолетние.
— И я бы очень хотел пригласить ее на свидание, — продолжал Тал. — Я бы хотел провести с ней целую вечность. Но док, если вы не отпустите сейчас меня домой, то мне придется отдать револьвер назад, в сейф, и тогда старшая сестра может узнать, что Паула выдала мне его раньше, чем меня окончательно выписали, и если это случится, то Паулу могут уволить с работы, но если она потеряет работу из‑за меня, то я никогда уже не смогу пригласить ее на свидание. А раз я не смогу пригласить ее на свидание, то я не смогу и жениться на ней а если я на ней не женюсь, то у нас не будет маленьких Талов Уитменов, никогда не будет, потому что я в таком случае уйду в монастырь и приму обет безбрачия, потому что я уже решил, что Паула — та самая женщина, что создана именно для меня. Так что, если вы меня не выпишете, вы не только искалечите всю мою последующую жизнь, но и, вполне возможно, лишите мир какого‑нибудь маленького черного Эйнштейна или Бетховена.
Дженни расхохоталась и утвердительно закивала головой:
— Ну ладно, ладно. Сейчас напишу пропуск на выписку, и можешь уходить.
Тал стиснул ее в объятиях и принялся поспешно натягивать рубашку.
— Пауле придется за тобой хорошенько присматривать, — проговорила Лиза. — А то ты так умеешь уговаривать, что тебя оставлять одного с женщинами опасно. Или надо хотя бы колокольчик тебе подвешивать.
— Кто умеет уговаривать? Я? — Он затянул на себе пояс с прицепленной к нему кобурой. — Да стеснительнее Тала Уитмена нет никого на свете. Всю свою жизнь всегда был застенчив.
— Ну прямо, — не поверила ему Лиза.
— Если ты... — начала было Дженни.
Но тут Тал вдруг словно впал в неистовство. Он отбросил Дженни в сторону, одновременно сшибая ее на пол. Она упала, больно ударившись об пол и сильно стукнув плечо о заднюю спинку кровати. Падая, она услышала выстрелы, увидела, что Лиза тоже падает, но не поняла, ранена ли ее сестра или же просто пытается укрыться; на какое‑то мгновение Дженни даже почудилось, что это Тал вдруг открыл по ним стрельбу. Но потом, уже с пола, она увидела, что он еще только вытягивает из кобуры свой револьвер.
В палате раздался еще один громоподобный выстрел и зазвенело стекло. Это разлетелось окно у Тала за спиной.
— Бросай оружие! — заорал Тал.
Дженни повернула голову и увидела в дверях палаты Джина Терра. Его силуэт отчетливо прорисовывался на фоне более ярко освещенного больничного коридора.
Стоя возле окна, в глубокой тени, Брайс вытер слезы и скомкал промокшую бумажную салфетку. Он услышал у себя за спиной в палате какой‑то негромкий звук, подумал, что это вошла нянечка, обернулся — и увидел Флетчера Кейла. На мгновение Брайс застыл от неожиданности, не веря собственным глазам.
Кейл стоял возле кровати Тимми, в ногах, и в слабом свете лампы его едва можно было узнать. Он не заметил Брайса. Он смотрел на мальчика и широко улыбался. На лице его было написано безумие. В руке он держал револьвер.
Брайс сделал шаг вперед от окна и одновременно потянулся за собственным револьвером. Он слишком поздно сообразил, что он сейчас не в форме и потому револьвера на привычном месте нет. У него был с собой только короткоствольный личный револьвер тридцать восьмого калибра в закрепленной на лодыжке кобуре, и Брайс нагнулся было, чтобы достать его.
Но Кейл уже успел его увидеть. Револьвер в его руке дернулся вверх, поворачиваясь в сторону Брайса, и три быстрых, друг за другом, выстрела почти слились в один.
Брайсу показалось, что его как будто ударили с левой стороны по корпусу тяжелым молотом, а грудь ему обожгла острая боль. Уже тяжело падая на пол, он услышал, как револьвер убийцы пролаял еще трижды.

* * *

— Бросай оружие! — заорал Тал, Дженни увидела Джитера, и в этот момент прогремел выстрел. Пуля ударила в металлическую спинку кровати и, видимо, рикошетом отлетела в потолок, потому что сверху посыпались обломки звукоизолирующей плитки.
Приседая на корточки, Тал с ходу выстрелил дважды. Первая пуля попала Джитеру в левое бедро. Вторая угодила ему прямо в живот, приподняв его и отбросив назад, в угол, где он и приземлился в луже крови. Джитер больше не двигался.
— Что за черт? — проговорил Тал.
Дженни на четвереньках устремилась вокруг кровати, зовя Лизу и не зная, жива ее сестра или нет.
Кейлу уже часа два как было крайне худо. У него началась лихорадка. Глаза жгло, было такое ощущение, словно в них что‑то попало. Все это обрушилось на него совершенно внезапно. У него страшно разболелась голова, а потом, когда он уже стоял у кровати мальчишки, его вдруг стало подташнивать. Ноги у него ослабели и дрожали. Кейл не мог взять в толк, что происходит; ведь он же должен быть неуязвим, он под защитой. Конечно, могло случиться и так, что Люцифер просто потерял терпение из‑за того, что они еще целых пять дней отсиживались в той пещере. Возможно, эта болезнь — Его предупреждение, что пора приниматься за дело. И наверное, она пройдет сразу же, как только он убьет мальчишку. Точно. Скорее всего именно так и будет. Кейл усмехнулся, глядя на лежащего в коме ребенка, начал поднимать револьвер и поморщился: кишки ему свело судорогой.
Тут он заметил какое‑то движение в тени, возле окна, и отшатнулся от кровати. Человек. Мужик. Прет на него. Хэммонд. Кейл открыл стрельбу и, желая не рисковать, выстрелил шесть раз подряд. Голова у него кружилась, перед глазами все плыло, в руках тоже была какая‑то слабость, и он с трудом удерживал револьвер: даже на таком близком расстоянии ему было трудно хорошо прицелиться.
Но Хэммонд упал, грохнулся и теперь лежал неподвижно.
Хотя освещение в палате было тусклым и в глазах у него по‑прежнему все плыло, Кейл все‑таки различил капли крови, появившиеся на стене и на полу.
Он радостно рассмеялся в предвкушении того момента, когда болезнь отступится от него — ведь он же уже выполнил одно из тех поручений, что дал им Люцифер, — и неуверенно, покачиваясь, двинулся к упавшему, намереваясь сделать последний, окончательный выстрел. Даже если Хэммонд был уже мертв как бревно, Кейлу все равно хотелось всадить пулю в его мерзкую самоуверенную рожу, превратить ее в сплошную кровавую кашу.
А потом он разделается с мальчишкой.
Именно этого и хотел от них Люцифер. Пять трупов. Хэммонда, мальчишку, Уитмена, доктора Пэйдж и девчонку.
Он доковылял до Хэммонда, начал наклоняться над ним...
...и вдруг шериф зашевелился. Его рука с быстротой молнии выхватила из кобуры револьвер, и, прежде чем Кейл успел как‑то среагировать, прямо ему в лицо ударила вдруг яркая вспышка.
Выстрел попал в цель. Кейл зашатался и упал. Револьвер вылетел у него из рук, и Кейл слышал, как он ударился об одну из ножек кровати.
«Не может этого быть, — подумал Кейл. — Ведь я же под защитой. Мне никто по может причинить вреда».

* * *

Лиза была жива. Она упала за кровать не потому, что в нее попали, но просто спасаясь от начавшейся стрельбы. Дженни изо всех сил обняла ее.
Тал присел на корточки возле Джина Терра. Главарь банды был мертв, в груди у него зияла большая рапа.
Возле палаты собралась уже небольшая толпа: нянечки, сестры, несколько врачей, один или двое больных в халатах и тапочках.
Примчался рыжеволосый дежурный санитар. Он был явно потрясен до глубины души:
— На втором этаже тоже стреляли!
— Это Брайс, — проговорила Дженни, и ее пронзила волна холодного страха.
— Что тут, черт возьми, происходит? — спросил Тал.
Дженни помчалась к пожарной лестнице, что была в конце коридора, распахнула дверь и, прыгая через две ступеньки, бросилась вниз. Тал нагнал ее, когда она была уже на площадке второго этажа. Он толкнул дверь, и они вместе чуть не вывалились в коридор.
Здесь возле палаты, в которой лежал Тимми, тоже толпились люди. Дженни протолкалась через толпу зевак. Сердце ее билось так, что, казалось, оно вот‑вот выпрыгнет из груди.
На полу кто‑то лежал, над ним склонилась сестра.
Вначале Дженни показалось, что это был Брайс. Но потом она увидела, что шериф сидит в кресле и другая сестра осторожно срезает ему с плеча рубашку. Он был всего лишь ранен.
Брайс с трудом выдавил из себя улыбку:
— Будьте осторожны, док. Если вы станете всегда появляться на месте происшествия с такой скоростью, то можете заслужить прозвище «скорой».
Дженни расплакалась. Она просто не сумела сдержать себя. Кажется, ничему на свете она сейчас не могла бы обрадоваться так, как этим звукам его голоса.
— Чепуха, царапина, — проговорил Брайс.
— Рассуждаешь, совсем как Тал, — сказала она, смеясь сквозь слезы. — А с Тимми все в порядке?
— Кейл хотел убить его. Если бы я тут не оказался...
— Это Кейл?
— Да.
Дженни вытерла рукавом слезы и осмотрела рану Брайса. Пуля прошла через плечо навылет, войдя спереди и выйдя со спины. Не было никаких оснований думать, что внутри она могла расщепиться на осколки, но Дженни все равно решила отправить Брайса на рентген. Кровь из раны текла спокойно, не встречая, по‑видимому, внутренних препятствий, но и не хлестала, и потому Дженни сказала сестре, чтобы та просто наложила с обеих сторон тампоны, смоченные раствором борной кислоты.
Ничего серьезного, он поправится.
Убедившись, что состояние Брайса не вызывает опасений, Дженни повернулась к лежавшему на полу. Его положение оказалось гораздо серьезней. Он был ранен в грудь, и сестра уже расстегнула на нем пиджак, разорвала рубашку. Раненый кашлял, на губах у него выступала ярко‑алая кровь.
Дженни отправила одну из нянечек за носилками и вызвала дежурного хирурга. Только после этого она обратила внимание, что у Кейла лихорадка. Лоб у него был горячий, лицо побагровело. Взяв его за руку, чтобы проверить пульс, Дженни увидела, что вся рука усыпана темно‑красными точками. Она подняла рукав и обнаружила, что такие же точки идут дальше по всей руке. И на другой руке было то же самое. Ни на лице, ни на шее, однако, таких точек не было. Бледные красные точки были на груди, она поначалу даже приняла их за капельки крови. Теперь, посмотрев повнимательнее, она увидела, что это такие же точки, как на руках.
Корь? Нет. Это что‑то другое. Что‑то гораздо хуже, чем корь.
Вернулась нянечка с двумя санитарами, которые везли носилки на колесиках, и Дженни сказала ей:
— Придется закрыть этот этаж на карантин. И третий этаж тоже. Здесь какая‑то инфекция, и я пока не очень понимаю, что это такое.
После того как ему сделали рентген и наложили постоянную повязку, Брайса поместили в палату, находившуюся почти напротив той, в которой лежал Тимми. Боль в плече у него не ослабевала, а становилась все сильнее: нервы, поначалу бывшие в шоке, постепенно восстанавливали свою чувствительность. От болеутоляющих средств Брайс отказывался: ему хотелось сохранить ясную голову до тех пор, пока он не разберется, что и почему здесь произошло.
Через полчаса после того как его привезли в палату, Дженни зашла навестить его. Выглядела она усталой, но от этого не менее красивой. Одна только возможность видеть ее была для Брайса самым лучшим лекарством.
— Как Кейл? — спросил он.
— Пуля не затронула сердце. Она пробила легкое, разорвала артерию. Если бы все ограничивалось только этим, то можно было бы давать оптимистический прогноз. Но ему предстоит оправляться не только от раны: у него еще и особая, горная разновидность сыпного тифа.
— Сыпного тифа? — Брайс даже заморгал от удивления.
— На правой икре у него два ожога от сигареты, точнее, шрамы от двух ожогов. По‑видимому, в этом месте он прижигал клещей. А лесные клещи разносят эту болезнь. Судя по виду шрамов, я бы предположила, что клещи покусали его дней пять‑шесть назад, а это как раз примерно соответствует продолжительности инкубационного периода сыпняка. Наверное, болезнь по‑настоящему скрутила его только в самые последние часы. У него должна была кружиться голова, он должен чувствовать озноб, слабость в руках и ногах...
— Вот почему он так плохо стрелял! — проговорил Брайс. — Трижды, почти в упор, а попал в меня только один раз.
— Поблагодари Бога за то, что он наслал на него клещей.
— Пожалуй, это действительно выглядит как акт Божьей милости, — сказал, подумав немного, Брайс. — В самом деле так, правда? Но интересно, что все‑таки они с Терром затевали? Почему они рискнули заявиться сюда, да еще с оружием? Я еще могу понять, почему Кейлу понадобилось убить меня или даже Тимми. Но при чем тут Тал, ты и Лиза?
— Ты не поверишь, — ответила Дженни, — но с прошлого вторника Кейл вел дневник, который он назвал «События после Богоявления». Похоже, он и Терр заключили сделку с Дьяволом.

* * *

В понедельник, в четыре часа утра, спустя всего шесть дней после того богоявления, о котором писал Кейл, он умер в окружной больнице. Перед самой смертью он открыл глаза, посмотрел безумным взглядом на сиделку, потом перевел глаза куда‑то ей за спину и увидел там нечто, приведшее его в ужас, хотя сама сиделка потом клялась, что там никого и ничего не было. Он еще нашел в себе силы, чтобы поднять руки, словно защищаясь, и закричать, но крик вышел слабым, это был предсмертный хрип, а не крик. Когда сестра попыталась успокоить его, он ответил: «Нет, моя судьба должна быть другая». И умер.

* * *

Тридцать первого октября, через шесть с небольшим педель после событий в Сноуфилде, вечером накануне Дня Всех Святых Тал Уитмен и Паула Тори — та медсестра, в которую влюбился полицейский, — устроили в доме Тала в Санта‑Мире маскарад. Брайс пришел, нарядившись ковбоем. Дженни оделась женщиной‑ковбоем, а Лиза — ведьмой, нацепив высокую остроконечную шляпу и густо измазав лицо черной краской.
Тал открыл им дверь и проговорил: «Ко‑ко‑ко!» На нем был костюм цыпленка.
Более дурацкого костюма Дженни в жизни не видела. Она расхохоталась так, что не сразу поняла, что и Лиза тоже хохочет вовсю.
Это был первый ее смех за все последние шесть недель. До этого она в лучшем случае только улыбалась, выдавливала из себя улыбку. Теперь же она хохотала до тех пор, пока по щекам у нее не покатились слезы.
— Подумаешь тоже, нашли над чем смеяться, — проговорил Тал, притворяясь обиженным. — Посмотрели бы вы со стороны на эту ведьму!
Он подмигнул Дженни, и она поняла, что Тал выбрал себе костюм цыпленка, думая именно о том, какое впечатление он произведет на Лизу.
— Бога ради, — взмолился Брайс, — пойдемте в дом, не будем стоять в дверях. Если тебя кто‑нибудь увидит в подобном облачении, Тал, в городе исчезнет последнее уважение к полиции!
В этот вечер Лиза была активной участницей всех разговоров, игр и забав и много смеялась. Жизнь для нее начиналась заново.

* * *

В августе следующего года, в самый первый день своего свадебного путешествия, Дженни вышла на балкон гостиничного номера, с которого открывался прекрасный вид на Уайкики‑Бич. На балконе уже стоял Брайс. Вид у него был хмурый.
— Ты что такой мрачный? Из‑за того, что мы уехали от Тимми, да? — спросила она.
— Нет. Хотя я о нем постоянно думаю. В последнее время... у меня почему‑то появилось такое ощущение, что с Тимми со временем все будет в порядке. Странно. Как предчувствие какое‑то. Этой ночью мне приснилось, что Тимми вышел из комы, проснулся, сказал мне «привет!» и попросил «биг‑мак». Но... только этот сон был совсем не похож на те, что я видел раньше. На этот раз все было словно наяву.
— Ну, ты ведь никогда не терял надежду.
— Одно время я потерял ее. Но потом она снова вернулась.
Они постояли еще немного молча, слушая, как волны набегают на пляж и ощущая обвевавший их теплый морской ветерок.
Потом они снова занялись любовью.
Этим вечером они ужинали в одном из хороших китайских ресторанов Гонолулу. Весь вечер они пили шампанское, хотя официант вежливо предложил им перейти на чай, чтобы, как он выразился, «не испортить» вкусовые ощущения от блюд.
За десертом Брайс проговорил:
— В этом сне Тимми мне еще кое‑что сказал. Когда я удивился, что он проснулся, вышел из комы, он вдруг произнес: «Но, папочка, если есть Дьявол, значит, должен быть и Бог тоже. Ты разве не понял этого, когда встретился с Дьяволом? Бог не позволил бы мне проспать всю мою жизнь».
Дженни посмотрела на него, не вполне понимая, к чему он клонит.
— Но бойся, — улыбнулся Брайс. — Я не чокнулся. И не собираюсь посылать деньги всяким шарлатанам‑телепроповедникам, чтобы они молились за Тимми. Черт побери, я даже не собираюсь начать ходить в церковь. Воскресенье — это единственный день, когда я могу отоспаться! Я говорю не о той стандартной, привычной вере и Бога, какая обычно имеется в виду...
— Да, но ведь это все‑таки был не настоящий Дьявол, — сказала она.
— Ты так думаешь?
— Это было какое‑то доисторическое создание, которое...
— А может быть, это было и то и другое одновременно?
— Слушай, что это мы с тобой начинаем?
— Философский спор.
— Во время медового месяца?
— Я на тебе женился еще и потому, что ты — большая умница.
Потом, уже в постели, перед тем как сон сморил их обоих, Брайс проговорил:
— Знаешь, это многоликое чудище заставило меня попять: в мире гораздо больше неизвестного и таинственного, чем я думал раньше. Теперь я уже ничего не стану исключать заранее. И оглядываясь сейчас назад, вспоминая обо всем, что мы пережили в Сноуфилде, и о том, как Тал надел кобуру с револьвером за секунду до появления Джитера, и о том, что Кейл промахнулся из‑за того, что подхватил сыпной тиф... знаешь, мне кажется, сама судьба хотела, чтобы мы остались в живых.
Они заснули, проснулись перед самым рассветом, занялись любовью, потом опять заснули.
После обеда, когда они вдвоем прогуливались вдоль пляжа, Дженни подумала о том, что шелест набегающих на берег волн чем‑то похож на поскрипывание огромных колес. Этот шелест напомнил ей вдруг старинную поговорку о жерновах судьбы, которые мелют неторопливо, но перемалывают все. Шорох волн сделал этот образ еще ярче, осязаемее, и ей вдруг представилась гигантская мельница и медленно вращающиеся огромные каменные жернова.
— Ты думаешь, у всего этого есть какой‑то смысл? Какая‑то цель? — спросила она.
Брайсу не понадобилось уточнять, что она имела в виду, он ответил сразу:
— Да. У всего. У каждого поворота в жизни, у каждого ее зигзага есть какой‑то смысл и какая‑то цель.
Морская пена с шипением набегала на песок.
Дженни вслушивалась в ровный гул мельничных жерновов и думала о том, какие чудеса и тайны, какие ужасы и радости перемалывают они сейчас, в этот самый момент, и чем еще отзовется этот помол в их будущей судьбе.

К читателю

Как и все другие персонажи этой книги, Тимоти Флайт — вымышленный герой; по массовые исчезновения людей и животных, на которые он ссылается, не являются всего лишь плодом авторского воображения. Подобные случаи действительно имели место. Исчезновение всего населения из поселения на острове Руанук, таинственным образом опустевшая эскимосская деревушка Анджикуни, покинутые города парода майя и их неизвестно куда пропавшее население, необъяснимое исчезновение нескольких тысяч испанских солдат в 1711 году, не менее таинственное исчезновение нескольких батальонов китайской армии в 1939 году и некоторые другие случаи, о которых упоминается в «Фантомах», — все это действительно имевшие место исторические события, подлинность которых подтверждается документами.
Подлинным лицом является и доктор Ананда Шакрабарти. Все упоминаемые в «Фантомах» подробности о том, как им был запатентован первый в мире искусственно созданный микроорганизм, взяты из документальных источников. Созданная доктором Шакрабарти бактерия, как и написано в этой книге, действительно не могла существовать самостоятельно вне лаборатории. «Биосан‑4» — предположительно более устойчивый тип бактерии, аналогичной той, какая была создана доктором Шакрабарти, — вымышленный препарат. Насколько мне известно, не предпринималось никаких попыток как‑либо усовершенствовать бактерию доктора Шакрабарти и она остается не более чем лабораторным опытом, получившим широкую известность главным образом только из‑за той роли, какую он сыграл в ставшем прецедентом решении Верховного суда США.
Вековечный враг, разумеется, тоже продукт воображения автора. Но что, если...